[443] и при виде какого-нибудь маршалля забивался под кровать и злобно рычал оттуда. Расстрел щенят продолжился, но к Бобке все начальство, после приказания полковника, относилось почтительно. Дезертиры «В Легионе жажда строительства — живое семя жизни. Она проистекает из инстинкта этих утративших свои корни людей, которые не могут иначе удовлетворить свою неосознанную потребность, как только кладя камень на камень».[444] Было у нас несколько случаев дезертирства, после которых ко всем русским применялись исключительно репрессивные меры. Мечтой каждого было как-нибудь вырваться из неволи до истечения контракта. К этому вели только два пути: госпиталь и бегство. Вначале мы думали, что каждый эвакуированный из Сирии, в Алжир, обязательно освобождается там от службы, но вскоре пришлось в этом разубедиться. Не говоря уже о том, что для того, чтобы попасть в число эвакуированных, нужно было быть действительно серьезно больным, в Алжире далеко не все отпускались со службы. Шансов на эвакуацию у большинства не было, и наиболее решительные и предприимчивые люди избирали второй путь. Первый случай дезертирства произошел еще в горной роте. Исчезло сразу четверо русских, захвативших с собой карабины с патронами. Инициатором этого бегства был офицер военного времени Ладзин, человек очень решительный, с наклонностью к авантюризму, и не останавливавшийся ни перед чем для достижения намеченной цели. Я его хорошо знал, так как жил с ним в одном бараке в константинопольском лагере. Еще тогда он не скрывал своего намерения бежать и очень радовался, что попал в Сирию, так как рассчитывал по сухопутному пути добраться до Персии, в которой побывал во время Великой войны. Путь свой они направили в сторону Турции, от границы которой их отделяло всего-навсего сто километров. На второй день пути они оказались окруженными отрядом жандармов, посланных за ними вдогонку, однако беглецы не сдались и вступили в перестрелку с преследователями. В результате боя, происшедшего в горах, было убито два жандарма и, по слухам, два беглеца. Ладзину и еще одному удалось скрыться, и долгое время они пропадали бесследно. Через два месяца после этого события двоих наших переводчиков, бывших в то время уже бригадирами, вызвали куда-то в город, откуда они вернулись крайне смущенные и взволнованные. Они рассказали по секрету некоторым из нас, что в городе их ввели в одну из тюремных камер, не говоря, зачем. Через некоторое время в эту камеру был введен Ладзин, страшно исхудавший и оборванный. За нашим переводчиком и за Ладзиным наблюдали несколько пар глаз сыщиков, но им, несмотря на неожиданность, удалось сохранить полное спокойствие и ничем не обнаружить своего знакомства. После этого их спросили, не знают ли они этого человека, и, получив отрицательный ответ, отпустили обратно в казармы. В скором времени Ладзин был опознан сержантом, вызванным в Бейрут, служившим в горной роте, и расстрелян по приговору военно-полевого суда. Горная рота капитана Дюваля после этого случая была расформирована, и состав ее влился в прибывший к этому времени из Алжира батальон Иностранного легиона. Русских было приказано распределить по разным ротам и взводам. Батальон был отправлен на фронт, где очень быстро из русских вновь составили отдельные взводы. Эти взводы зарекомендовали себя во время боев с самой лучшей стороны, и начальство не могло ими нахвалиться. Один из русских был произведен в капралы и получил за отличия Военный Крест. Конечно, кончился поход, батальон был отведен несколько в тыл, и легионеры приступили к проводке шоссе по совершенно безлюдной и безводной местности. Отношение начальства, бывшее прекрасным во время боев, сменилось очень быстро на отношение тюремных надзирателей к каторжникам. Оружие было отобрано и выдавалось только отправлявшимся в караул. Однажды отличившийся капрал был назначен в караул, довольно далеко отстоявший от расположения батальона. Часовыми у него, числом двенадцать, были все русские. На другой день караул, пришедший на смену, не нашел никого ни в караульном помещении, ни на постах, и только в палатке лежало письмо, адресованное командиру батальона. Очевидно, письмо это содержало очень много горьких истин, так как содержание его никогда не оглашалось. За беглецами была спешно отправлена погоня из эскадрона спаисов и взвода конных жандармов. Отряд нагнал легионеров недалеко от турецкой границы и решил атаковать их. Конница была встречена ружейными залпами и потеряла несколько человек убитыми и раненными. На вторую атаку они не решились, и беглецы, никем не преследуемые, перешли турецкую границу. Дальнейшая судьба их мне в точности не известна. Говорили, что будто бы кто-то получил письмо от решительного капрала, писанного в Сербии, но так ли это — не знаю. Раненых в этой стычке арабов наши видели в госпитале и разговаривали с ними. Третья попытка бежать была совершена из наших казарм. Бежали сразу 8 казаков. О готовившемся бегстве многие из русских знали, так что для нас это не явилось неожиданностью, начальство же наше было и удивлено, и возмущено выше всякой меры и начало изощряться в придумывании всяких мер пресечения к повторению подобных опытов. Мы лишались прежде всего некоторых наших привилегий. Первым делом были запрещены примусы. Их отобрали и заперли в вещевой склад. Связь между примусами и дезертирством — довольно странная и малообъяснимая. Затем было приказано убрать портреты покойного императора, украшавшие стены нашего барака. Начались бесконечные придирки к самым пустякам, на которые прежде не обращалось никакого внимания. За всякую мелочь русские попадали под арест, причем арестованные подвергались самым ужаснейшим пыткам. Их гоняли по три часа подряд по самому солнцепеку, заставляя то ложиться, то вскакивать, бегать, ходить и так далее, без передышки. Все это они проделывали в полном боевом снаряжении, к которому были прибавлены мешки с песком, надетые на спину. По прошествии трех часов их посылали на самые тяжелые работы, специально для этого изобретаемые кем-нибудь из начальства. Большей частью изобретал их или Аджудан, или маршалль-шеф. Наблюдали за работами и экзерсисами или арабские бригадиры, или кто-нибудь из маршаллей, отличавшихся наибольшей ненавистью к русским. Несчастным арестованным выдавали вместо еды специально посоленный суп, который солил на их глазах сам Аджудан и только пол-литра воды в день. После трех суток такого режима самые здоровые и крепкие люди превращались в тени и еле волочили ноги. Во время поверок каждый день читались различные приказы наставительного характера, а Адъютант, со своей стороны, произносил речи. Полковник, командир всех ремонтных эскадронов в Сирии, в приказе позволил себе написать фразу: «Русские, которые были подобраны из жалости на улицах Константинополя, вместо благодарности дезертируют, нарушая этим данное ими слово при заключении контракта». Интересно знать, почему именно русские были подобраны на улицах, а все остальные, принимавшиеся в Легион без документов и с более чем сомнительным прошлым, просто считаются добровольно поступившими на службу, без применения этих жалких и бесстыдных для офицера союзнической армии слов?! Также небезынтересно, почему французское командование считает себя вправе нарушать данные им обещания и вместе с тем требует их исполнения от заключившей контракт другой стороны! Все эти приказы переводились как на русский, так и на арабский языки, так что, видя такое отношение к нам со стороны начальства, арабы совершенно обнаглели и уже окончательно не давали нам покоя. Наконец кого-то из наших «домашних богов» посетила блестящая мысль, как нас наказать самым чувственным образом: были уничтожены русские бараки, и нас всех разместили так, что постель каждого русского находилась между двумя арабскими. При этом арабам было вменено в обязанность следить за своим белым соседом и обо всем доносить по начальству. Жизнь при таких условиях становилась совершенно невозможной. Начались бесконечные ссоры и драки между русскими и арабами, и карцер все время бывал переполненным первыми. Простые солдаты и бригадиры-французы были также возмущены таким образом действия начальства, как и мы, но сами ничем, кроме слов сочувствия, не могли помочь нам в беде. Только через два месяца после поимки дезертиров были восстановлены русские бараки, и понемногу нам вернули все наши «привилегии». Арабы опять потеряли свое первенствующее значение, и жизнь потекла по-старому. Казаки-дезертиры, не зная языка, не умея читать карт и не имея достаточного количества денег, попались после трехнедельного скитания по арабским деревням. Один раз они наткнулись на воинствующих бедуинов и еле-еле спаслись. Один из них, впрочем, попал в плен к бедуинам и пробыл там несколько дней. Его опускали на день в глубокий колодец, на дне которого выбегала вода тонкой струйкой. В колодезь опускали на веревках ведра, которые он должен был наполнять водой. Конечно, такая операция длилась очень долго, и его заставляли просиживать на дне колодца целыми днями. При переходе табора ему удалось бежать, и при встрече с первым же французским отрядом он принес повинную. Его присоединили к остальным семерым, которые тоже явились сами к французам, испугавшись возможности вторичной встречи с бедуинами. Все эти восемь человек по прибытии в Бейрут были препровождены под сильным караулом и в кандалах в наши казармы. Для них был специально приготовлен карцер-клетка из пустого каретного сарая, в который вместо недостающей стены была приделана решетка. Стерег их усиленный арабский наряд, и благодаря решетке каждое движение, производимое ими, было видно. Через неделю их перевели в городскую тюрьму, где они ожидали суда. Очевидно, что в наши казармы они были приведены исключительно для того, чтобы показать нам всем могущество и бдительность французской полиции и отбить охоту повторения подобного опыта у всех остальных. Вскоре после этого из наших казарм исчезли еще двое — чеченец и болгарин. Этот последний попал к нам совершенно случайно, выдавая себя за русского. Эти были умнее и скрывались в Бейруте у знакомых до тех пор, пока их не перестали искать. Когда улеглось вызванное их бегством волнение, они благополучно переправились через английскую границу в Палестину. Это дезертирство не вызвало таких репрессий, как предыдущие, со стороны нашего начальства, вероятно, потому, что оба дезертира были нерусскими. Наконец последний случай дезертирства был самым замечательным и по своему окончанию самым неожиданным. Был между нами один москвич — Мухин, человек интеллигентный. Характер у него был очень беспокойный и вместе с тем решительный, и своим беспокойством он доставлял немало хлопот нашему начальству. Он непрестанно лелеял мечту о побеге, но, сознавая всю трудность осуществления своего заветного плана из Бейрута, решил испробовать другой путь. Неожиданно для всех он подал рапорт о переводе в батальон Иностранного легиона, находившегося в то время на фронте. Получив такой странный рапорт, командир эскадрона потребовал его к себе и спросил о мотивах, побуждавших его к этому. Мухин заявил, что ему надоело мирное житье в тылу и он хочет немного повоевать. Капитан поверил, привыкнув к разным сумасбродствам русских, и, так как Мухин не был социалистом, протолкнул его рапорт дальше. Вслед за Мухиным подал рапорт такого же содержания еще один наш легионер. Вскоре они получили благоприятный ответ и расстались с нами. Мы сразу заподозрили, конечно, в чем тут дело и почему им так захотелось воевать. Действительно, очень скоро наши предположения оправдались, так как приблизительно через месяц после их отъезда было получено известие, что Мухин бежал. Второй его компаньон в последнюю минуту не решился на бегство. Дальнейших сведений о судьбе беглеца получено не было. Год спустя один из его близких друзей получил письмо, писанное Мухиным в Москве, в котором он описывал свое бегство. Бежал он вместе с одним легионером-немцем. В пустыне, которую им нужно было пройти, они попали в руки бедуинов. Использовав их как рабочую силу, бедуины решили в конце концов покончить с пленными. Каким-то образом им удалось бежать, причем они умудрились захватить с собой бедуинские винтовки. Дальнейший их путь до турецкой границы прошел совершенно спокойно. Турки приняли их хорошо, и, отдохнув, они направили свой путь через Кавказ в Центр России. В Батуме их арестовали и посадили в «Чрезвычайку», и дальше они совершили путь до Москвы, переправляясь из одной ЧК в другую. В Москве немец от истощения умер, а Мухин, просидев в тюрьме еще некоторое время, был выпущен на свободу. При мне других случаев побега русских из Сирии не было. В апреле 1922 года у меня совершенно неожиданно начались сильные боли в области поясницы. Боли были настолько сильны, что несколько раз я терял сознание. Пришлось еще один раз совершить путешествие в автомобиле до госпиталя. Госпитальные порядки я знал хорошо и поэтому приготовился ничего не есть. Дежурного врача, конечно, не было, и поэтому до следующего утра я был предоставлен сам себе. На этот раз я попал в хирургический госпиталь, блиставший еще большей чистотой, чем тот, в котором я лежал в 1921 году. Кое-как проспав, я дождался наконец утреннего визита. Доктор сразу же произвел на меня очень неприятное впечатление своей необычайной грубостью. Осмотрев меня, он отправил на рентген. Идти сам я не мог, и меня отнесли туда на носилках. Рентгеновским кабинетом заведовал доктор в чине полковника. Помощницей у него была сестра милосердия, побывавшая в России; она знала несколько русских слов и очень хорошо отнеслась ко мне. В ожидании прихода доктора мы долго говорили с ней, вспоминая Россию, русские обычаи и так далее. Разговаривая с ней, я совершенно забыл о том, где и в каком нахожусь положении. Пришедшему доктору она, очевидно, что-то сказала обо мне, так как он принял меня на редкость хорошо и очень внимательно осматривал. Это был один из немногих случаев, когда я встретился с человеческим отношением, будучи «французским солдатом». Произведя снимки, он отпустил меня, и я с сожалением, расставаясь с ним и милой сестрой милосердия, снова очутился в неприветливой палате. Больные и их разговоры мало занимали меня, и я был рад, что наша палата была почти пустой. Пролежав два дня на хорошей, мягкой постели, я почувствовал некоторое умиротворение своих страданий и наслаждался полным покоем. Мое блаженство было нарушено нашим палатным врачом, который во время утреннего обхода, подойдя ко мне, прежде всего обозвал меня лентяем и негодяем. Я только удивленно смотрел на него, не ожидая услышать из уст врача эпитеты, расточаемые нам на конюшнях маршаллями. Доктор резко сорвал с меня одеяло и, не обращая внимания на гримасы, которые невольно появлялись на моем лице от боли, стал очень грубо осматривать меня. По его приказанию два санитара поставили меня на ноги. Он посмеялся над моей изломанной фигурой[445] и объявил мне, что выкидывает меня за дверь, так как я — симулянт и лентяй. Перед уходом из палаты он еще раз обругал меня совершенно непечатным словом и, отдав распоряжение об отправке меня в рентгеновский кабинет, наконец оставил меня в покое. Меня отнесли в знакомое мне помещение, где я поспешил обо всем рассказать сестре милосердия. Она очень взволновалась и всеми силами старалась успокоить меня. Доктор-полковник опять очень любезно принял меня, снова очень тщательно осмотрел и расспросил о всех болезнях, которыми я был прежде болен. Второй раз он снимка не производил, сказав, что для него и так все ясно. Отпуская меня, он сказал, что я могу не беспокоиться, так как он примет надлежащие меры. На следующий день во время утреннего обхода палатный врач ничего мне не сказал и только приказал сестре милосердия наблюдать за тем, чтобы я все время лежал, не вставая. Тон у него был мягкий и вид — несколько сконфуженный. Все последующие дни он очень любезно справлялся о моем здоровье и наконец в один прекрасный день объявил мне, что он представляет меня комиссии, как нуждающегося к отправке в Африку. На следующий день была комиссия, которая утвердила его представление. Ехать я должен был с первым госпитальным пароходом, идущим в Марсель через Бизерту, который отправляется через две недели. Радость моя была безгранична, так как эта поездка давала надежду на возвращение к свободной жизни. Вообще это пребывание в госпитале было гораздо приятнее первого, так как одновременно со мной лежало еще трое русских, милых и интеллигентных людей. Двое из них были из Легиона, с простреленными в боях ногами, а третьему, из наших казарм, лошадь ударом копыта повредила коленную чашечку. После утреннего визита мы собирались вместе и проводили так целые дни. Прибывшие из Легиона познакомили нас с жизнью русских в подлинном Легионе. Первое время после расформирования горной роты батальон Легиона находился в колонне. Так как «правильная война» в Сирии в то время не велась, то в глубь страны пускались целые отряды войск, которые проходили назначенные районы. Такие отряды называются колоннами и иногда составляются из трех родов оружия. Жители арабских деревень при приближении колонн исчезали все до последнего человека, так что по большей части французские войска находили совершенно пустые деревни. Такое стремительное бегство объясняется отношением французов к завоеванным народам. Вначале, когда жители еще не были знакомы с обычаями и правилами завоевателей, все оставались на местах. Уходили только молодые арабы, да и то не все, а только те, которые не хотели подчиниться иностранцам. Первые же деревни, занятые французскими войсками, были отданы в полное распоряжение солдат. Начались неистовый грабеж и насилия. В результате все бывало разграблено, женщины — изнасилованы, и несколько трупов — безмолвных свидетелей насаждения западноевропейской культуры — валялись на улицах деревни. Познакомившись с этим приемом, жители перестали ожидать прибытия «несущих истинную культуру проповедников» и, забирая все, что можно было взять, заблаговременно исчезали. Временами арабы соединялись в довольно большие отряды и преграждали путь колонне; происходил бой, почти всегда оканчивавшийся победой французов, так как бедуины были очень плохо вооружены. Все же борьба с ними была трудная, так как бедуины прекрасно применялись к местности, и нередко десять-двадцать бедуинов причиняли большие неприятности колонне в несколько сотен человек. Бедуины — прекрасные стрелки, и большая часть ранений бывает или в голову, или в область живота. Колонна, отправлявшаяся из какого-нибудь пункта, не имеет ни тыла, ни флангов. Вся местность кишела отдельными группами бедуинов, которые благодаря знанию местности были неуловимы. Поэтому всякий отставший почти неминуемо попадал в их руки и после всяких издевательств и пыток приканчивался ими. В маленьких колоннах, не имевших с собой значительного обоза, раненые бросались на произвол судьбы и, конечно, погибали. Один из лежавших вместе со мной в госпитале, будучи в колонне, натер себе ногу. Этот пустяк чуть-чуть не стоил ему жизни. По мере движения нога все больше и больше разболевалась. Он попробовал идти босиком, но это оказалось невозможным благодаря мелким камешкам, еще более изранившим больную ногу. Наконец нога так сильно разболелась, что он уже не мог идти с той быстротой, с которой следовала колонна. Его взводный сержант, видя, что он отстает, вынул из его винтовки затвор, отобрал патроны и, оставив коробку сухарей и флягу воды, предоставил его собственной судьбе. Не надо думать, что этот сержант являлся каким-нибудь особенно жестоким зверем. Если бы пропал легионер с винтовкой, в полной исправности и с патронами, то сержант был бы отдан под суд. Такой изумительно зверский закон отнюдь не применялся исключительно к легионерам или арабам, а в равной мере распространялся и на чистокровных французов. Необходимость этого правила диктуется нежеланием вооружить бедуинов. Возможно, это и очень разумно, но нельзя не удивляться такому изумительному бездушию. Много жертв этого закона раскидано в песках Сирии. К счастью рассказывавшего, батальон в тот же день, достигнув места ночлега, сделал дневку, так что он, добравшись туда к следующему утру, застал отряд еще на месте. Не будь такого счастливого случая, он бы погиб из-за такого, в сущности говоря, пустяка, как натертая нога. Частенько колонны находили на своем пути обезображенные трупы отставших от предыдущих колонн людей. Большей частью у них были вырезаны половые органы и вставлены в рот. Бедуины одинаково ненавидели всех европейцев, не разбираясь в национальностях, и всех одинаково мучили. Ненависть эта легко объяснима манией французов держать себя в завоеванной стране. Однажды рота, в которой служил рассказчик, проходила мимо пасшегося в стороне стада коров и овец. Арабы-пастухи никаких агрессивных действий не проявляли. Командир роты послал обходом в их сторону несколько разведчиков, которые произвели несколько выстрелов якобы в сторону колонны. Это послужило достаточным поводом для обвинения пастухов в нападении на отряд. Согласно действовавшему военному положению пастухи были на месте расстреляны, а стадо, как трофей, поступило в собственность находчивого капитана. Во время походов 1921 года в этом батальоне было убито четверо русских и человек десять — ранено. Из рассказов о самом укладе жизни в батальоне я вынес впечатление, что нам, попавшим в эскадрон, жилось все-таки несколько лучше. Навещавшие меня друзья из наших казарм сообщили мне, что получен приказ об откомандировании всех русских из эскадрона в батальон Иностранного легиона. К этому времени уже подходило окончание обязательного восемнадцатимесячного пребывания в Сирии. Каждый легионер, попавший в Сирию, по истечении восемнадцати месяцев имел право требовать отправления в Алжир. Начальство нашего эскадрона стало усиленно хлопотать об оставлении русских на месте. Однако это не удалось, и было получено вторичное приказание. Волей-неволей приходилось им расставаться с хотя и бесплатными, но ценными работниками. Откомандирования русских из ремонта я не дождался, так как госпитальный пароход отправился второго июня. В день отхода парохода к пристани подъезжали один за другим автомобили, из которых вылезали с радостными лицами солдаты всех национальностей и разных оттенков кожи. Судно оказалось настоящим госпитальным, отнятым французами у немцев по мирному договору. При вступлении на пароход каждый солдат получал номер своей койки. Койки были расположены в два этажа, и спать было очень удобно. Населялся пароход людьми всех рас и наречий. С одной стороны, слышался гортанный говор арабов, с другой — своеобразный французский язык негров, там сюсюкали по-своему тонкинцы, и среди всего этого разношерстного гула слышался чистый русский язык. Ехало нас трое — легионеров, и, кроме того, на пароходе оказались еще вновь записавшиеся русские легионеры, которых везли из Константинополя в главное депо легиона в Алжире. Познакомившись с нами, они жадно стали расспрашивать нас об условиях службы, и мы, к сожалению, ничем не могли их порадовать. В особенности их поразило жалованье, выдаваемое в Алжире, так как они ехали с надеждой получать сто франков. Таким образом, выяснилось, что еще два года после того, как были обмануты первые подписавшие контракт, французское командование продолжало заманивать легковерных. Путешествие мы совершили вполне благополучно. Все пять дней пути до Бизерты погода стояла изумительно тихая. Море не колыхалось. Изредка на горизонте виднелись острова. Мимо некоторых мы проходили довольно близко. Виднелись дома, и невольно думалось о тех счастливых, свободных людях, которые живут у себя дома, в привычной обстановке. Один из матросов корабля рассказал мне, что, когда они везли легионеров из Африки в Сирию, при прохождении парохода мимо островов четверо легионеров-немцев бросились в море, рассчитывая вплавь добраться до суши и, таким образом, освободиться от ненавистного ига. Бросились они ночью, в бурную погоду, с таким расчетом, чтобы за ними не была послана погоня в шлюпках. На шестые сутки наш пароход вошел в порт Бизерты. Здесь сгружались все «цветные» войска и легионеры, а французы следовали дальше в Марсель. В порту мы прошли мимо остатков русского флота. Уныло стояли наши суда с ободранной броней и снятыми орудиями. На меня вид их произвел впечатление, как будто я проехал мимо кладбища, на котором похоронены мои близкие. В Бизерте всех выгрузившихся отвели в госпиталь, расположенный в большом саду. Госпиталь состоял из отдельных маленьких бараков, в которых больные располагались по тридцать человек. Я попал в барак, в котором оказался единственным представителем белой расы, все же остальные были арабы. Остальные русские тоже попали в разные бараки и находились в таком же обществе. Обстановка и порядок дня были обычные — госпитальные. После утреннего визита мы сходились все вместе и, бродя по огромному саду, мечтали об освобождении. Мы знали, что находимся в Бизерте временно и нас в ближайшем будущем должны отправить в Оран. Когда это будет — никто нам не говорил, и приходилось запастись терпением. Из своих препроводительных бумаг я узнал название своей болезни, которое, конечно, ничего мне не дало. Я попробовал обратиться за разъяснениями к сестре милосердия, но она только пожала плечами и отошла, не сказав ничего. Доктора спрашивать мне, конечно, и в голову не приходило. Наконец нам было объявлено, что на следующий день мы отправляемся. Рано утром нас отвели на вокзал и посадили в вагоны. С нашим же поездом везли нескольких легионеров из конного полка, расквартированного в Тунисе, закованных в кандалы. Они отправлялись, по приговору суда, на каторгу. До Орана мы ехали 36 часов, сделав несколько пересадок. Поразила меня изумительная согласованность поездов — едва мы успевали вылезти из вагона, как подходил поезд, на который мы должны были пересаживаться. Железная дорога проходила по изумительно живописной местности, пересекая горы. На границе Туниса и Алжира — новая неожиданность: таможенный досмотр. Оказывается, нельзя что-то перевозить из одной области в другую, хотя обе они принадлежат одному государству. В Оран мы прибыли поздним вечером. С вокзала нас всех направили в госпиталь. Помещение госпиталя — огромное, и первое впечатление, произведенное им, очень жуткое. Когда мы вступили во внутренний двор, за нами со скрипом захлопнулась тяжелая железная дверь. Привратник зазвонил связкой ключей, и получалось впечатление, что мы попали в тюрьму. У всех невольно понизился голос и вид был довольно растерянный. По окончании неизбежных вопросов о профессии, летах и так далее и записи всего этого в разные книги нас повели по бесконечным лестницам в палаты. Таких огромных и высоких палат мне еще никогда не приходилось видеть. К сожалению, нас, русских, опять разлучили, разделив по разным палатам. Комната, в которую меня ввели, благодаря своим размерам мне показалась совершенно пустой. Утром пришла сестра милосердия, которая манерой разговаривать с больными живо мне напомнила одного из бейрутских маршаллей, отличавшегося наибольшей грубостью. Меня она перевела в центр палаты, и я сразу же убедился, что первое впечатление «пустынности» было неправильное. Больных лежало человек тридцать, из коих четверо легионеров, не считая меня. Доктор, пришедший к нам часов в одиннадцать, был очень мрачным и угрюмым. С больными он не разговаривал, ничего не спрашивал, но осматривал очень внимательно. Выслушав и выстукав меня со всех сторон, он отдал скороговоркой какое-то приказание и пошел дальше. Через некоторое время после его ухода к моей постели подошла сестра милосердия с самым решительным видом и приказала мне лечь на живот. Я исполнил приказание и сейчас же почувствовал, что мне делают какое-то впрыскивание. На мой вопрос, от какой болезни мне это делают, она ответила, что от сифилиса. Я поспешил ей сказать, что никогда этой болезнью болен не был, но она приказала мне молчать, присовокупив, что все легионеры — мерзавцы и бродяги. Возражать, конечно, при таких условиях было невозможно, и каждый день приходилось подчиняться этой неприятной операции. Только на четвертый день взяли мою кровь на исследование. Доктор каждый день осматривал меня очень внимательно, выслушивая, главным образом, область сердца. В госпитале лежало еще несколько русских легионеров. Все они были присланы сюда на испытание. Один из них, сибиряк родом, лежал в этом госпитале уже в третий раз. У него были камни в почках, но тем не менее уже два раза его отправляли обратно в часть как годного для военной службы. Он был отлично знаком с госпитальными порядками и в точности предсказал мне все, что меня ожидает. Узнав, что у меня для исследования взяли кровь, он поспешил принести свои поздравления с надеждой на освобождение. По его словам, вполне подтвердившимся впоследствии, у каждого легионера, прослужившего больше года и предназначавшегося к отправке, берут кровь, и исследование в девяносто девяти случаев из ста дает положительный результат. Объясняется это очень просто. По закону, каждый, прослуживший более года, при отставке по состоянию здоровья имеет право на пенсию. Это право теряется при нахождении сифилиса, так как считается, что потеря здоровья вызвана именно этой болезнью. Только в случае какого-нибудь перелома, ранения или что-нибудь в этом роде исследование не делается и пенсия выдается. Некоторые из больных легионеров, болезнь которых не может быть точно установлена, посылаются в рентгеновский кабинет, которым заведовал в то время форменный зверь. Русские его прозвали «Чекистом», и этот эпитет как нельзя больше подходил к нему. Арабов он просто бил до тех пор, пока они не сознавались, что у них ничего не болит, к европейцам же он применял более утонченную пытку. Подозреваемого в симуляции он клал на стол, пропускал через него ток, постоянно усиливая его напряжение. При этом истязании он время от времени спрашивал, как себя чувствует больной и на что он жалуется. Некоторые выдерживали марку до конца и продолжали настаивать на своем. Не всем, конечно, это удается, и часто бывало, что даже и действительно больной обвинял себя в симуляции. В таком случае его выписывали из госпиталя с соответствующей препроводительной бумагой, так что по прибытии в часть он сразу попадал под арест. Все эти рассказы еще более напрягали мои нервы, которые и так были натянуты до крайних пределов благодаря полной неизвестности относительно ближайшего будущего. С нетерпением ожидал я результата исследования крови, но, будучи подготовлен к этому, нисколько не удивился, узнав, что у «меня сифилис». Впоследствии, уже будучи на воле, я нарочно сделал себе исследование в частной лаборатории, и в крови у меня ничего найдено не было. После окончания исследования меня отправили в кабинет «Чекиста», порог которого я переступил с трепетом. Доктор, еще не старый человек, встретил меня руганью, сразу обозвав симулянтом. Я попробовал было заметить ему, что я прибыл из Сирии, где подвергался уже различным исследованиям, и что оттуда вряд ли могут прислать сюда без достаточных оснований для этого. На это я получил приказание молчать, приукрашенное несколькими неудобопроизносимыми эпитетами, и он приступил к производству снимка моего спинного хребта. Окончив процедуру, он отпустил меня, не забыв добавить на прощание, что если он не найдет никакого во мне органического недостатка, то я буду выкинут из госпиталя и отдан под суд за злостную симуляцию. Однако несмотря на то что органического недостатка в моем хребте не было, из госпиталя меня не выкинули, так как палатный врач нашел у меня порок сердца и повреждение нерва в пояснице. Пока тянулись все эти исследования, прошло больше двух недель. За это время у меня произошло довольно крупное столкновение с нашей сестрой милосердия. Это милое создание, ругавшееся не хуже, чем Адъютант Перальдис, изо дня в день заставляла исключительно меня подметать палату. Видя, что работать она заставляет исключительно меня, я возмутился и однажды наотрез отказался исполнять ее приказание. Она страшно раскричалась и грозила мне всеми земными и небесными карами. Чтобы прекратить поток ее красноречия, я заметил ей, что, как капрал, я вообще должен быть освобожден от всяких работ, а что нашивок не ношу просто потому, что не нахожу это нужным во время пребывания в госпитале. Ей пришлось замолчать, и она вышла из палаты, хлопнув со злости дверью. С тех пор она вынуждена была оставить меня в покое. Невероятно жестокое отношение медицинского начальства к больным легионерам может быть отчасти объяснено тем, что наибольшее количество симулянтов дает именно Легион. Мне показали одну небольшую палату, находившуюся совершенно в стороне от всех остальных. В ней лежали больные, страдающие недержанием мочи. Воздух в этой комнате был ужасный. Помещались в ней только три человека — два немца и один мадьяр. Мне, как легионеру, они откровенно сказали, что никакой болезни у них нет и они просто симулируют. Раньше, чем попасть в госпиталь, они претерпели очень много. Посылали их спать в карцер, так как в казармах они отравляли существование всем остальным. Лежать им приходилось на полугнилых матрацах, несколько раз их сажали под арест на целый месяц, но они все это стоически переносили, рассчитывая в конце концов добиться своего и получить отставку. В госпитале они лежали уже шестой месяц, причем два раза побывав в руках «Чекиста». Вообще в этом госпитале мне пришлось познакомиться с самыми разнообразными способами уклонения от службы. Люди не останавливались даже перед членовредительством, лишь бы только избежать ненавистной службы. Один немец систематически вытравливал себе глаз, впуская в него какую-то жидкость. К тому времени, когда я познакомился с ним, он на один глаз уже ничего не видел. Другой впускал себе в ухо известку и почти совсем перестал слышать. Всего не перечесть. Такие способы, неприемлемые нигде в других местах, отчасти, может быть, объяснены условиями службы и жизни в Легионе и, главным образом, отношением всех окружающих к легионеру. В прежнее, довоенное время Легион пополнялся почти исключительно преступниками и бродягами с маленьким процентом искателей приключений, банкротов и других неудачников. Между такими лицами был один из принцев Гогенцоллернов, умерший в Тонкине, как простой легионер. После его смерти туда был послан германский крейсер, который со всеми подобающими почестями перенес тело покойного на свою палубу. Предание об этом до сих пор хранится в Легионе, и, рассказывая эту историю, старые легионеры, еще помнящие «настоящий» Легион, почтительно понижают голос. После войны пополнение Легиона совершенно изменилось. Занятие Прирейнской области французскими войсками вызвало колоссальный наплыв немцев, спасавшихся от безработицы и голода. В среднем в 1921–1922 годах каждую неделю в Оран прибывало из Европы семьдесят немцев. Крымская катастрофа дала Легиону около десяти тысяч русских. Вообще общее положение дел всех европейских стран с наступившей повсюду безработицей и дороговизной дало много новых солдат Французской Республике. Один полк, составлявший Легион до войны, развернулся, по ее окончании, в четыре пехотных полка и один кавалерийский. Вербовочное бюро работало на совернутьсяБрюнон Ж., Маню Ж. Иностранный легион, 1831. 1955. М., 2003. С.332.