Когда Петр-Амая закончил речь, хозяин дома подкатил столик вплотную, давая этим понять, что отныне эти невзрачные, но такие ценные для Петра-Амаи папки принадлежат ему.
Последние минуты торжественной трапезы в доме Майкла Гопкинса Петр-Амая провел в нетерпении: ему хотелось поскорее оказаться у себя в номере и, хотя бы мельком, бегло ознакомиться с содержанием папок.
— Я интересуюсь танцами северных народов, — призналась в машине Мэри Гопкинс. — Несколько раз я бывала в дальних северных селениях. Но вот что интересно: эскимосские танцы взяли очень многое от ритмов прошлого века, эту разорванность, энергичность и полное подчинение жесту…
Петр-Амая слушал вполуха, мечтая о том, что скоро он погрузится в мир взаимоотношений между двумя удивительными людьми недавнего прошлого, которые искренне верили в светлое будущее для людей Берингова пролива.
Несмотря на поздний час, на улице было еще светло: белые ночи пришли в Фербенкс.
Мэри вела машину и продолжала рассказывать об эскимосских танцах.
— Я решила классифицировать их и поняла, что это ведь живая история, живая действительность! Понимаете, как это важно для глубокого понимания и проникновения в душу народа. Женские сидячие групповые танцы — какая это прелесть! Одними движениями рук и верхней части корпуса достигалась удивительная выразительность. Это такие же повествования, как гравюры на моржовых бивнях, это целые рассказы, поэмы в движении!
Петр-Амая начал подозревать, что Мэри рассказывает ему Содержание своей магистерской диссертации. К счастью, гостиница уже была недалеко: машина миновала мост через реку Танану и влилась в поток движения, ведущего к центру города.
Чтобы как-то сгладить свое невнимание, Петр-Амая очень тепло и подчеркнуто дружелюбно попрощался с Мэри.
— Приезжайте к нам в Уэлен на песенно-танцевальный фестиваль Берингова пролива, — пригласил Петр-Амая.
— О, это моя мечта! — воскликнула Мэри. — Я так много слышала об этом знаменитом фестивале. Спасибо за приглашение!
Материалы заняли в номере весь небольшой письменный стол.
Тщательно заперев дверь и вымыв зачем-то руки, Петр-Амая взялся за папки.
Сначала ему попались старые учебники — от первого чукотского букваря «Челгыкалекал»[5] до «Книг для чтения», в которых были помещены первые поэтические опыты Евгения Таю. Много было газетных вырезок, фотографий, фольклорных записей. И вот наконец желанная папка с надписью: «Письма Евгения Таю».
Они были в разных конвертах. Адрес написан уже выцветшими от времени чернилами. Обратные адреса: Ленинград, бухта Провидения, Уэлен, изредка Москва. Письма были аккуратно разложены по времени получения.
Петр-Амая расположил их так, чтобы было удобно брать, разделся и улегся в кровать, включив настольную лампу.
Да, это был другой мир и другое время, но как оно близко по чувствам, по настроениям, по мыслям и мечтам!
Удивительно: хорошо ли это или плохо, но человек в сути своей оставался неизменным и был всегда современником ныне живущим, независимо от того, умер ли он сто лет назад или жил еще в прошлом году. Менялись приметные признаки быта, иногда очень заметно — жилища, облик городов, государства, флаги, гимны, даже научные системы, не говоря уж об идеологиях, а сам человек был одним и тем же! И более всего о его всевременности говорили, как ни странно, письма. Об этом Петр-Амая задумался еще в молодости, когда читал переписку Толстого, Чехова, Чайковского, Бетховена…