— Ой, а у кого-то нос растёт, — Малиновский щёлкает меня по кончику носа и подмигивает. — С чего бы это? Может, потому что кто-то маленький лгунишка?
— Иди в задницу! — зачем-то трогаю свой нос и с достоинством выпрямляю спину. — Хорошо, я хожу месяц со штампом, потом мы разводимся и тогда, надеюсь, я получу, наконец, свои деньги?
— Безусловно!
— Три миллиона?
— До копейки!
Заметно расслабляюсь и решаю, что за три миллиона тридцать дней можно и потерпеть. Некоторые всю жизнь пашут и столько не зарабатывают. В конце концов, ну что мне этот штамп? Его всё равно никто не видит. А потом, после развода, можно вообще сделать вид, что паспорт потеряла и мне выдадут новый, без этой позорящей моё достоинство грязи.
Идти на пару к Венику и так не хотелось, а теперь не хочется ещё больше. Мелькает мысль взять бутылочку шампанского и отметить моё непыльное превращение в миллионершу напару с Цветковой. Правда, до регистрации я думала, что бутылочка будет дороже, но сейчас и обычное Советское покатит. По крайней мере оно мне по карману.
Открыв сумочку, достаю телефон и, оживив экран, бегло листаю список контактов.
— Что это ты делаешь? — кивает на мой видавшей виды смартфон Малиновский.
— Такси хочу вызвать.
— Зачем это?
— Домой поеду. Плохо представляю, как в этом, — кошусь на платье, — можно спуститься в метро.
— Так, кажется, пришло время для ещё одной новости…
Застыв, медленно поворачиваю на него голову, ожидая какой-нибудь очередной подлянки.
— Продолжа-ай.
— В завещании дедушки сказано, что жить этот месяц мы должны вместе, на одной территории — это одно из самых важных условий. Извиняй, малыш, — Малиновский разводит руками, а я, издав нервный смешок, вмиг становлюсь серьёзной.
— Нет!
— Да.
— Нет!!! — вкладывая в это короткое слово всю ярость, нажимаю на каждую букву, дабы придать отрицанию вес.
— Я понимаю и даже разделяю твой гнев, но таково условие. Я же говорил, что мой дед был человеком со странным чувством юмора.
— Извини, но я тебе сейчас врежу. Ты же сам сказал, что я неадекватная.
— Я сказал, что ты странная.
— А странный неадекват может и дважды ударить. Глазом не моргнёт, — шифрую панический страх как умею, но чувствую, что вот-вот сорвусь.
Нет, это безумие какое-то, такого просто не может быть! Жить вместе месяц? Месяц бок о бок с ним? Ни за что! Никогда!
Решительно хватаю его за руку и тяну с лавки.
— Что это ты задумала? — Малиновский лениво поднимается со скамейки и щурится от не по-весеннему знойного солнца. — Куда теперь собралась?
— Обратно. В ЗАГС. Будем разводиться.
— Это невозможно, — вяло перебирая ногами, излишне спокойно парирует Богдан.
— Невозможно жить целый месяц с тобой, а всё остальное ещё как возможно. Короче, я аннулирую наш договор и твои деньги мне сто лет не нужны.
— Ой, нос снова растёт.
Резко торможу и тычу указательным пальцем ему в грудь:
— Прекрати поясничать, прекрати обсмеивать каждое моё слово, прекрати вести себя как идиот! Я не буду жить с тобой — точка. Да меня бесит, что мы в одном городе живём, а ты говоришь об одной квартире! Нет, нет и ещё раз нет!
Он мягко перехватывает мою ладонь и как-то излишне нежно прижимает замок наших сплетённых рук к своей белоснежной рубашке.
— Не ври себе, Ромашкина, тебе нужны эти деньги. Очень нужны. Позарез. А как же американская мечта? Твой парень, Джон Доу[1], он же ждёт тебя.
— Откуда ты… С чего ты взял, что его зовут Джон? — изумляюсь, но он продолжает свой медовый монолог:
— Всего лишь месяц, тридцать дней, не так уж и много за столь щедрую сумму, согласись? К счастью для тебя, мой дедушка не был извращенцем и в его завещании ничего не сказано о том, что мы должны спать вместе. Нет, если ты захочешь, конечно, и сильно постараешься…
— Ты мне отвратителен, Малиновский. Однажды на речке мне к ноге присосалась скользкая, мерзкая извивающаяся пиявка, и то она не была мне отвратительна настолько, на сколько отвратителен сейчас ты.
Малиновский очень высокий, но и я не маленького роста — мы стоим друг напротив друга и смотрим в глаза, только в моих, в отличие от его, плещется искренняя ярость. А что в его глазах? Искры смеха. Ему весело.
А ещё меня обескураживает, злит, расстраивает то, что он безошибочно знает, на что давить. Он знает, как мне нужны эти деньги и знает, что как бы я не кичилась и не грозилась сжечь напалмом наше свидетельство о браке, я всё равно этого не сделаю и пойду на любые его условия.
1
Джон Доу —