— Уже уплачено… Господин Пинтя…
Титу запротестовал, разумеется, только для проформы:
— Ну зачем же? Мне так досадно, дорогой Джеордже, право!.. Тогда, господин учитель, вот крона от меня!
— Сверх платы?
— Да! — гордо кивнул Титу.
— Весьма благодарен! — отозвался учитель-кассир, записывая его фамилию в тетрадку, разлинованную им самим разноцветными чернилами.
Большой гимнастический зал был украшен еловыми гирляндами, над которыми целую неделю трудились в послеобеденные часы все ученики лицея. В глубине возвышалась сцена, сооруженная из сдвинутых кафедр, кулисы были отгорожены половиками и пестрыми коврами, дальше в несколько рядов стояли стулья, собранные по местным господам с условием вернуть их сразу же по окончании вечера. Стулья предназначались только для дам, а господа, за исключением нескольких лиц более почтенного возраста, стояли вдоль стен, взяв на себя труд подкреплять гул аплодисментов, которые разражались в другом конце зала, где выстроились старшеклассники, поставленные туда для изъявления восторга и воодушевления.
Распорядители усадили барышень в первом ряду на лучшие места, приберегавшиеся для них, за что были вознаграждены благосклонными улыбками. Титу и Пинтя стали поближе к дверям.
Концерт уже шел… Долговязый и тощий лицеист рассказывал цыганский анекдот, гримасничал, метался по сцене, то и дело изменял голос, вызывая громкий смех в глубине зала и сдержанные улыбки в первых рядах.
Программа, впрочем, была обширной и разнообразной; последовало еще с десяток рассказов, стишков и сценок, так же услаждавших национальное самолюбие. Потом началась лекция преподавателя литературы, то и дело прерываемая деликатно скрываемыми зевками, особенно во второй ее части. Однако лектор был вознагражден бурей радостных аплодисментов, как бы означавших: «Хорошо, что кончил…»
Все облегченно вздохнули. В одно мгновенье буфет заполнился публикой, очистившей зал, чтобы ученики могли приготовить его для танцев, — расставить стулья у стен, сбрызнуть половицы щелоком и натереть мастикой, чтобы не оскользнулся и не поломал ноги какой-нибудь из страстных танцоров.
Титу позаботился занять лучший столик в буфете. Вся компания собралась здесь под предводительством г-жи Филипою. Вокруг них увивались распорядители и самые видные кавалеры. А в центре внимания был Пинтя, которого Титу гордо представил всем:
— Мой зять in spe![18]
Впрочем, почти вся Армадия, да и округа, уже знала, что дочь Хердели выходит замуж. Учитель хвалился этим в пивной «Гривица», и новость распространилась с быстротой молнии. Больше всего любопытствовали барышни, они украдкой разглядывали Пинтю, желая убедиться, каков собой будущий супруг их подруги. И каждая, улучив момент, шептала Лауре: «Очень мил!» Потом щебетанье стало общим. Расхваливали концерт и исполнителей, приглашали на кадрили и «отечественные» танцы, с нетерпением ожидая их начала…
Исполнив здесь свой долг, Титу перешел к другому столику, где сидела Лукреция Драгу и ее родители — оба толстые, как бочки. Давешний лектор, молодой преподаватель литературы Штефан Опря, и студент-юрист вертелись перед девушкой, раскланиваясь по временам и рассыпаясь в комплиментах. Титу учтиво и вместе с тем запросто поздоровался со стариками, потом придвинул стул поближе к Лукреции, поцеловал ей руку, не преминув слегка пожать ее, как человек с особыми правами. Девушка покраснела, а оба ухажера позеленели от такой дерзости поэта. Сами они стояли уже четверть часа.
— Садитесь, господа, если хотите! — любезно сказала Лукреция, взглядывая на смущенного лектора.
Началась словесная дуэль между кавалерами, они подпускали друг другу шпильки, к великому ужасу г-жи Драгу, которая страшно боялась всяких споров, не доступных ее пониманию. Опря и Титу, хотя и были товарищами, тайно враждовали, потому что учитель морщился от стишков Титу, а Титу во всеуслышание заявлял, что Опря понимает в литературе меньше ночного сторожа из Припаса. Теперь Титу стал нападать на его лекцию, стараясь уничтожить его в глазах Лукреции. Исход борьбы остался нерешенным: все улыбались, когда Титу передразнивал своего неловкого соперника, тем не менее никто не одобрил его ни единым словом. Тогда он придрался к фраку лектора, и это возымело успех, все покатились со смеху, пришлось рассмеяться и Опре, чтобы скрыть досаду. На балу один Опря был во фраке, он даже специально заказал его и испытывал гордое сознание своего превосходства над всеми. Остальные пришли кто в полуфраке, кто в рединготе, большинство же в черных пиджаках, а некоторые даже в будничных светлых костюмах… При всем торжестве Титу, и родители, и сама Лукреция не переставали оказывать особое внимание учителю, который мог бы быть прекрасным зятем, — девушка уже столько лет ходила по балам безо всякого результата. Титу еще прошлым летом заметил старания Лукреции заарканить Опрю, но не тревожился. Он не причислял себя к серьезным претендентам. На его взгляд, Лукреция была миленькой девушкой, с которой можно поговорить, полюбезничать и поупражняться во флирте, а то и сорвать невинный поцелуй. Не будь ее, нашлась бы другая, такая же меланхоличная и томная вдохновительница романтически-любовных поэм. Особенно с тех пор, как он возымел надежду на более земную любовь Розы Ланг, Лукреция отошла в его сердце на второй план. И если он еще не покинул ее совсем, то лишь для того, чтобы подразнить Опрю.