Как утверждал Джилас, именно Тито осенью 1948 года лично принял решение о создании концлагерей, в том числе и на Голом острове[370]. Он не был ни садистом, ни тираном от рождения, и ему вряд ли доставляла удовольствие борьба против своих же вчерашних товарищей. Однако его действия вписывались в логику политической борьбы того времени. Решающим доводом в пользу создания лагерей стал аргумент Карделя: «Если мы не создадим этот лагерь, Сталин превратит в один лагерь всю Югославию».
До сих пор идут споры о том, сколько заключенных прошли через «исправительные лагеря» в Югославии. Еще в декабре 1952 года газета Коминформа «За прочный мир, за народную демократию!» писала, что «клика Тито — Ранковича» бросила в эти лагеря 250 тысяч человек, но эта цифра скорее всего является завышенной. По другим данным, число заключенных составило от 16 312[371] до 40–60 тысяч человек[372].
На пустынных и каменистых островах Голый и Свети-Гргур в Адриатике были созданы «Центры общественно-исправительного труда». Так назывались концлагеря для информбюровцев. По иронии истории, во время Первой мировой войны на Голый остров власти Австро-Венгрии ссылали русских военнопленных.
Именно здесь, на этом небольшом клочке земли (его площадь составляет всего 4,7 квадратного километра) был создан самый известный и самый страшный югославский концлагерь. Для Югославии Голый остров стал таким же мрачным символом террора и репрессий, как ГУЛАГ для Советского Союза. Лагерь был открыт 9 июля 1949 года — в этот день на нескольких кораблях была доставлена первая группа заключенных из Хорватии.
На Голый остров попали многие известные и заслуженные югославские революционеры. Среди них были даже 12 участников Октябрьской революции и Гражданской войны в России, 36 участников Гражданской войны в Испании, 23 федеральных и республиканских министра. Были и самые обычные, и даже случайные люди. Одного из них забрали, например, за то, что он забыл поаплодировать на празднике, посвященном дню рождения Тито.
Режим на Голом острове был крайне жестоким. Избиения и издевательства над заключенными, по свидетельствам очевидцев, проходили ежедневно. Их обливали холодной водой или, наоборот, держали целыми днями на жаре, при температуре в 40 градусов, связывали колючей проволокой, пытали электричеством или заставляли лаять по-собачьи или есть собственные экскременты. Фантазия охраны была в этом смысле поистине неистощима, однако почти под каждую пытку подводили «идеологическую основу». Чаще всего заключенным задавали один и тот же вопрос: «„Ты за Сталина или за Тито?“ И требовали, чтобы тот громко кричал в ответ: „За Тито!!!“ — „За кого???“ — „За Партию!!!“ — „За кого???“ — „За народ!!!“ — „За кого???“ — „За социализм!!!“» От профессора из Черногории Блажо Раичевича потребовали, чтобы он покаялся в том, что в свое время не понял, что Тито — великий коммунист, а Сталин — нет. Раичевич отказался. Тогда несколько охранников повалили профессора на землю и начали прыгать на нем, пока он не умер[373].
Разумеется, о том, что происходило в концлагерях, югославская общественность не знала. Все выпущенные с Голого острова давали клятву под страхом возвращения обратно молчать о том, что с ними происходило на самом деле. Знал ли Тито, что происходит в лагерях? Если нет, значит, просто не хотел знать.
В августе 1951 года Ранкович прибыл на Голый остров. Естественно, к его приезду готовились. Зэки встретили Ранковича громогласным скандированием «Тито!» и «Тито — ЦК!». Ранкович увидел среди заключенных одного старого товарища и протянул ему руку, а тот — то ли от шока, то ли от слабости — потерял сознание и упал на землю. Когда Ранкович вышел из лагеря, то не мог сдержаться, «…вашу мать, — сказал он, — в кого же вы превратили наших людей?» Удивительно было слышать эти слова от человека, который являлся одним из разработчиков всей системы «исправления информбюровцев», однако после приезда Ранковича режим на Голом острове несколько смягчили. Впрочем, по другим свидетельствам, вскоре все послабления заключенным были снова отменены.
Газеты и журналы время от времени писали о бывших заключенных, которые «перевоспитались», вернулись к честной трудовой жизни и не уставали за это благодарить партию и «лично товарища Тито». После двух с половиной лет заключения «перековался», например, «первый информбюровец» Сретен Жуйович. Все это время против него не велось никакого следствия.
Осенью 1950 года к Жуйовичу в тюрьму неожиданно принесли газеты, которые он не получал со дня своего ареста. Потом Жуйович попросил, чтобы с ним встретился кто-нибудь из руководства. На встречу отправились Джилас и Ранкович. Разговор между ними получился вполне корректным.