Михайлович давал откровенные показания, так как считал, что скрывать ему нечего и совесть его чиста. Он не признал себя виновным в измене. Его выступление с последним словом продолжалось почти четыре часа. В нем он цитировал слова знаменитого черногорского правителя и поэта Петра II Негоша о «мировом вихре». «Я оказался в водовороте событий и идей, — сказал Михайлович, — но все-таки остался всего лишь солдатом. Я убежден, что шел правильным путем… Судьба была по отношению ко мне немилосердной, когда вдруг бросила меня в этот мировой вихрь… Я во многое верил, многое хотел сделать и многое начал, но этот мировой ураган в итоге уничтожил и меня самого, и мое дело»[262].
Суд отказался принять к сведению показания членов американской миссии при штабе Михайловича, а также пилотов союзной авиации, сбитых над территорией Югославии и спасенных четниками (было спасено около пятисот человек). Из 47 пунктов обвинения Михайлович был признан виновным по восьми. Главное из них состояло в том, что он и «так называемые „четники Дражи Михайловича“ и „Королевская армия в Отечестве“ имели своей целью с помощью вооруженной борьбы и террора в сотрудничестве с оккупантами поддержать оккупацию и подавить вооруженное восстание и освободительную борьбу сербского и других народов Югославии».
15 июля он и еще восемь его сподвижников были приговорены к расстрелу. Адвокаты уговорили Михайловича направить Тито прошение о помиловании. Тито сначала колебался, но потом, не без влияния Джиласа и Ранковича, отказался удовлетворить его. Уже 17 июля Михайлович был расстрелян. Где он похоронен — неизвестно.
Суд и казнь Михайловича вызвали волну резкой критики в адрес Тито на Западе. Особенно негодовали американцы. Летом 1946 года их отношения с Белградом были хуже некуда. Американские военные самолеты часто нарушали югославское воздушное пространство. В августе югославы сбили два американских военных самолета, погибли пять американских летчиков. В США началась невиданная по своим размерам антиюгославская кампания. Американские власти заявили Тито протест, посольство США в Белграде предупредило о возможности «ответа» с моря и воздуха, газеты призывали сбросить на Югославию атомную бомбу, а во время похорон американских летчиков один из офицеров громко прокричал: «Тито — хайль Гитлер!»[263] В это время Кардель встретился с Молотовым на международной конференции в Париже. Молотов, поздравив его с успехом, посоветовал все же третьего самолета не сбивать[264].
Тито послушался этого совета. А когда американцы пригрозили вынести этот инцидент на обсуждение Совета Безопасности ООН, он принес извинения и согласился заплатить 150 тысяч долларов американскому правительству и семьям погибших летчиков.
Еще одной проблемой для Тито были отношения с Римско-католической церковью в Хорватии. Сразу же после окончания войны он попытался навести мосты между новой властью и католиками. 2 июня 1945 года Тито встретился с представителями католического духовенства и удивил их, заявив, что он тоже католик[265]. Джилас и Агитпроп, который он возглавлял, были в недоумении. На всякий случай в газетах вместо слов «я, как католик» было напечатано «я, как хорват».
На встрече с Тито не было загребского архиепископа Алоизия Степинаца. Он в это время уже две недели сидел в тюрьме. Потом его выпустили, и они с Тито разговаривали по телефону. «Это был мужской разговор», — вспоминал впоследствии Степинац. Степинац публично критиковал власть за то, что она конфисковала имущество католических священников, а некоторых арестовала. Удивительно, но Степинац умудрился даже напечатать несколько статей, в которых защищал католическую церковь НГХ. Преступления против сербов и представителей других национальностей Степинац называл «ошибками людей, которые вели себя так, как будто не существует никакой церковной власти».
Эти статьи настолько возмутили Тито, что он вступил с архиепископом в открытую полемику. 25 октября было опубликовано его открытое письмо Степинацу. «Епископы изображают из себя героев и заявляют, что будут бороться даже в том случае, если под угрозой окажутся их жизни, — писал Тито. — …Но почему же епископы не выпустили подобное „пастырское послание“ и не потребовали, чтобы его читали во всех церквях во время Павелича и немцев? Послание против страшного истребления сербов в Хорватии, в котором были уничтожены сотни тысяч женщин, детей и мужчин?.. Если они сейчас говорят, что готовы пожертвовать собой, то тогда они хранили молчание не из-за боязни усташей, а потому, что были согласны с ними».