Тогдашнее состояние Тито легко понять. Адресованное «Товарищу Тито и другим членам ЦК югославской компартии» письмо Сталина и Молотова было написано в крайне грубых и оскорбительных для югославов выражениях. Больно их уколол и тот факт, что оно было передано им именно 27 марта — в этот день в 1941 году начались массовые выступления против союза с Гитлером.
«Нам известно, — говорилось в письме, — что в Югославии бытуют различные антисоветские высказывания, как например, что „ВКП(б) вырождается, что в СССР господствует великодержавный шовинизм“, что „СССР стремится экономически поработить Югославию“, что „Коминформ — средство ВКП(б) для подчинения других партий“ и тому подобные. Эти антисоветские заявления обычно прикрываются левацкой фразеологией о том, что социализм в СССР перестал быть революционным, что только Югославия является настоящим носителем революционного социализма. Конечно, смешно слушать подобные сказки о ВКП(б) из уст сомнительных марксистов типа Джиласа, Вукмановича, Кидрича, Ранковича и других. Но дело в том, что такие заявления давно бытуют в среде многих руководящих деятелей Югославии, продолжают иметь место и сейчас, создают атмосферу антисоветизма, которая ухудшает отношения между ВКП(б) и КПЮ».
Далее утверждалось, что хотя в Москве и признают право югославов на критику, эта критика должна быть «открытой и честной», а югославы «действуют из-за спины», официально «фарисейски хваля и вознося до небес» ВКП(б), поэтому «такая критика превращается в клевету, в попытку дискредитировать ВКП(б)» и «взорвать советскую систему». В этом руководители КПЮ сравнивались с Троцким, который, «как известно, был выродком» и заклятым врагом ВКП(б) и Советского Союза. «Мы считаем, что политическая карьера Троцкого достаточно поучительна», — многозначительно подчеркивали авторы.
Югославские руководители обвинялись в том, что в КПЮ «не чувствуется внутрипартийная демократия», а «партийные кадры поставлены под контроль министра государственной безопасности», что в партии отсутствует «дух классовой борьбы» и наблюдается потакание «капиталистическим элементам». Югославов сравнили с меньшевиками, отметив, что «т. Ленин уже тогда охарактеризовал этих меньшевиков как пакостных оппортунистов и ликвидаторов партии».
Москва возмущалась, «почему английский шпион Велебит продолжает оставаться в системе мининдела Югославии в качестве первого помощника министра». (Владимир Велебит — участник партизанской войны, находился на подпольной работе в Загребе; потом — член Верховного штаба НОА и ПОЮ, член югославских военных миссий в Египте и Италии, глава военной миссии в Англии. После войны — замминистра иностранных дел. Из-за своей длительной работы на Западе Велебит и удостоился сталинского звания «английский шпион». Кстати, после обвинений Москвы в свой адрес Велебит подал в отставку с поста замминистра. Затем возглавлял Комитет по туризму, был послом в Англии, снова замминистра иностранных дел, занимал другие ответственные посты. Умер в 2004 году в возрасте 96 лет.) Советское правительство, заявляли Сталин и Молотов, не может поставить свою переписку с югославским правительством под контроль английского шпиона и не может вести откровенную переписку с югославским правительством через систему мининдела Югославии.
В заключении послания резюмировалось: «Таковы факты, вызывающие недовольство Советского правительства и ЦК ВКП(б) и ведущие к ухудшению отношений между СССР и Югославией». Письмо было отпечатано на машинке, а в конце было дописано уже от руки: «27 марта 1948 г., Москва. По поручению ЦК ВКП(б) В. Молотов, И. Сталин»[334].
Прочитав письмо, Тито позвонил в Белград и попросил членов политбюро срочно приехать к нему. Тут же, буквально на одном дыхании, он принялся составлять ответ Сталину. За два часа он исписал 33 листа. Когда из Белграда приехали Кардель, Джилас, Ранкович и Кидрич, Тито дал им прочитать «московское послание» и свой ответ. Они решили вынести вопрос о письме Сталина и ответе Москве на заседание пленума ЦК КПЮ, назначенного на 12 апреля.
Когда пленум начал работу, Тито уже понимал, что может рассчитывать на его поддержку. Однако это были для него тяжелые дни. «Я очень люблю русский народ, — говорил он. — Я там (в России. — Е. М.) провел шесть лет… Революция была для меня тем, чем я жил всю дальнейшую жизнь до сегодняшнего дня. Октябрьская революция — необычная революция, а этот народ — очень хороший народ»[335].
335