– Сильная песня, – отметила Алиса и отпила свой кофе со сливками.
– Под нее нам бы следовало пить приличный виски вроде «Джеймисон», – заметила я.
– Или «Бушмилс», – согласилась она.
На поверку не так уж и много в ней было от Джейн Эйр.
– Что ж, наши мятежи, может, и захлебываются, но песни у нас сильные. Вроде вот этой, про Родди Маккорли, – сказала я и напела первую строку: – «И Родди Маккорли уходит, чтобы умереть сегодня на мосту в Тумбридже…»
Официант с метрдотелем внимательно наблюдали за нами из-за очень старинной деревянной стойки.
– Un autre napoléon, s’il vous plaît,[127] – крикнула я им, а потом обратилась к Алисе: – Какая жалость, что император Наполеон не доставлял такое же удовлетворение, как эти славные пирожные.
Я засмеялась. Но Алиса не увидела в этом ничего смешного.
– Я помню, когда Анна написала эту песню про Родди Маккорли, – сказала она.
– Анна? Это та женщина, которая начала издавать газеты вместе с вами?
Она кивнула.
– Люди подхватили ее мгновенно. Это было в 1898-м, когда мы с Мод и Анной совершали тур по Ирландии в честь столетия восстания 1798 года.
Официант принес наши пирожные.
– Мы ходили из деревни в деревню, выступали с лекциями про бунт 1798 года, старались заставить людей, боровшихся с голодом и массовыми изгнаниями с земли, поверить, что все не так безнадежно, как им кажется. Наши предки сражались с Sassenach, и мы сможем. Мы были вместе: Анна, католичка из Белфаста, Мод, представительница Церкви Ирландии в то время, и я, методистка. Протестант, католик и диссентер[128] объединились, как когда-то надеялся Тон[129] и все остальные. Славные были времена, особенно в Донеголе. У людей там не было ничего, и тем не менее они угощали нас ирландскими картофельными оладьями и лепешками, тоже из картошки. Учились они очень быстро и сразу же запомнили мелодию той песни. Анна пела толпе по одной строчке, а они эхом повторяли ее.
Алиса снова тихонько запела:
– Здорово, – сказала я, – но очень печально. Как судьба мистера Рочестера, обгоревшего и слепого.
– За исключением того, что Родди Маккорли был реальным человеком. Когда он сражался в рядах Объединенных Ирландцев, ему было всего девятнадцать, – вздохнула она.
– Совсем юноша, – согласилась я.
– Он уже почти уехал в Америку, – продолжала Алиса, – но его предали.
– Очень жаль, – сказала я.
А про себя подумала: вот бы Господь помог всем мятежникам скрыться в Америке. И чтобы песня эта звучала иначе: «А молодой Родди Маккорли приехал в Бриджпорт и завел себе семью».
О Ирландия, Мать-Ирландия, разве ты не хочешь быть бабушкой? Почему тебя всегда нужно изображать с мертвым ребенком на руках? Дедушку Патрика, вероятно, повесили бы, как Родди Маккорли, если бы он вовремя не сбежал и не приехал в Чикаго.
– Он уехал, чтобы спасти нас, – рассказывала мне бабушка Онора. – Деньги, которые он заработал, копая канал Иллинойс-Мичиган, означали, что мы с Майрой сможем уехать и увезти твоего отца и всех твоих теть и дядь с собой. Все мы живы только благодаря ему. Так что ты обязана ему жизнью, Онора. Как и все твои кузены, кузины и все их дети на много поколений вперед.
А я тогда сказала:
– Ух ты. Я очень рада, что ему удалось сбежать!
Теперь Алиса рассказывала мне о том, какой эффект производят стихи, опубликованные в ее газете Shan Van Vocht.
– А Shan Van Vocht ведь означает «старая женщина», верно? – уточнила я. – Это и есть Ирландия – shan van vocht.
Мне всячески хотелось показать ей, что я все-таки не полная невежда.
– Это такое же название, как у реки Сена, – еще одна богиня, – завершила свои рассуждения я.
Питер Кили рассказывал мне про эту связь. Я действительно тосковала по нему. А отец Кевин так ни словом о нем и не обмолвился.
– Да, – кивнула Алиса. – Богини часто ассоциируются с озером, ручьем или родником. Все это – порталы в иной мир. В то же время публикуемые нами стихи и песни предлагают людям вход в иное измерение через их воображение. Для ирландцев очень важно знать о своем славном прошлом, о том, что мы всегда сражались против угнетателей.
128
Диссентеры (от лат.