Ожидала я недолго. Черты энергичного лица мадам Пакен были строги. Темные волосы тщательно завиты и уложены в аккуратную прическу. Сидела она за письменным столом, который вполне мог попасть сюда из Версаля. На ней был сероватый жакет с голубым отливом, присборенный вдоль корсажа так, что этого не смогла бы скопировать даже мадам Симон.
В комнате она была не одна. На кушетке у стены по диагонали от нее сидел молодой мужчина. При моем появлении он встал. «Французский джентльмен», – решила я. Хотя костюм ему был немного великоват. Когда же я взглянула на его туфли, то удивилась. Мадам Симон всегда говорила, что обувь расскажет о человеке все. Так вот, на нем были туфли с усиленным носком, какие носил мой брат Майк. Но сейчас мне нельзя было думать про Майка.
– Присаживайтесь, присаживайтесь, – сказала Жанна Пакен. – Итак, мадам Симон утверждает, что вы фотографируете ее клиенток и при этом еще разбираетесь в женщинах и их одежде.
– Ну, я действительно фотографирую ее клиенток в ее моделях, – ответила я.
Жанна Пакен оборвала меня:
– Не хочу ничего слышать про «модели» Эстер.
Я должна была что-то сказать в защиту мадам Симон.
– Мадам Симон не копирует вас. Вы – великая кутюрье, которая вдохновляет ее, и…
– Вы что, не слышали меня? Мы сейчас говорим не об Эстер. Я все понимаю, но аплодировать ей не стану.
Молодой человек сделал вид, что не слушает. Он был тактичен и хорошо воспитан, несмотря на свои туфли.
Жанна Пакен указала на открытый журнал, лежащий на ее столе. Это был «Ар э Декорасьон», еще одно очень модное французское издание. Она подтолкнула журнал ко мне. Я увидела фотографию на всю страницу, где в очень театральной позе была запечатлена женщина в платье от Поля Пуаре.
– Что думаете об этом?
– Красиво, – заметила я. – Работа известного фотографа. Освещение и расположение модели делают фото похожим на картину. А вы знаете, что фотограф этот – американец?
Я осеклась. Разумеется, она это знала.
– Я хочу снимки моей коллекции comme ça[142], – твердо сказала Жанна Пакен.
– Тогда наймите этого фотографа. Он живет в Париже, хотя я с ним никогда не встречалась, – посоветовала я.
– Я предлагала ему, – продолжила мадам Пакен, – и получила отказ.
Она выжидающе посмотрела на сидящего на кушетке мужчину, и он заговорил со мной:
– Я уже объяснял ей, что просто не могу. Я постоянно получаю полные отчаяния письма от своей матери, которая жутко напугана войной. Все в Милуоки боятся, что соседи повернутся против нас, если начнется война с Германией. Там все считают нас немцами, хотя на самом деле мы родом из Люксембурга.
– Милуоки? – удивленно переспросила я. – Так вы, значит…
Он протянул мне руку:
– Эдди Штайхен. Приятно познакомиться. Только я не расслышал вашего имени.
– А я…
Стоп, но кто я? Нора Келли из Чикаго? Уже нет. Если этот парень отправится обратно в свой Милуоки, он будет проезжать через Чикаго. И кто знает, с кем он там знаком.
– Я – Келли, – быстро ответила я. – Из профессиональных соображений я использую только фамилию.
Прозвучало убого и неубедительно даже для меня самой, но он улыбнулся.
– И вы из Чикаго, – добавил он.
Господи, он и это знает.
– Я сужу по вашему акценту. Нигде так не сглаживают «а», как в Чикаго.
Я улыбнулась. В конце концов, в Чикаго тысячи и тысячи разных Келли.
– А вы остаетесь тут?
– Да, остаюсь, – подтвердила я.
– Но разве ваша семья не будет беспокоиться? Не станет вас искать?
Внезапно он встал и исполнил первую строчку моей песни «Видел здесь кто-нибудь Келли?».
Жанна Пакен была в полном замешательстве, особенно после того, как я тоже поднялась и затянула продолжение куплета:
Дальше мы запели уже дуэтом:
Закончив, мы засмеялись и зааплодировали друг другу. «И все-таки я люблю американцев», – подумала я с полной уверенностью, что Жанна Пакен сейчас вышвырнет отсюда нас обоих. Но ей удалось сделать вид, будто ничего особенного не произошло, и мы снова сели.