Я задумалась, а не была ли Генриетта уже там, когда пришло мое письмо? Может быть, именно поэтому Майк не ответил? Может быть, Генриетта просто перехватила его? Маккорд тем временем рассказывал Шону, что молодая миссис Келли была первой женщиной в Арго, севшей за руль автомобиля. Вечно набивала полную машину детишек покататься. Но в последнее время ее что-то не видно. Сестра Майка говорила его жене, что та неважно себя чувствует.
– Что с ней? Мейм заболела? – тут же задала вопрос я.
Я слишком бурно проявляла интерес. Назвала ее имя. Я выдала себя. Еще немного, и Маккорд начнет меня расспрашивать. Нужно было сменить тему.
– А что вы видели в Париже, мистер Маккорд? – постаралась переключить его я.
– Вчера вечером ходил на шоу. Все музыканты – цветные, и это не моя музыка. Я люблю старые песни. Помните Долли Мак-Ки, мисс… э-э-э-э…
Предполагалось, что тут я и должна бы представиться, однако я услышала только слова «Долли Мак-Ки».
– Я помню ее, – кивнула я.
– Такой трагический конец, – сокрушенно покачал головой Маккорд. И посмотрел на Шона. – Ее убили.
Теперь самое время было сказать «как печально» и быстренько уйти, но я должна была задать свой вопрос.
– Она ведь была замужем за своим менеджером, по-моему? Не могу сразу припомнить его имя, – начала я.
– Тим Макшейн, – подсказал мне Маккорд.
Я снова услышала это ненавистное имя.
– Он ведь уехал после этого из Чикаго, верно? – с надеждой спросила я.
– О нет. Ему принадлежат казино и целый табун скаковых лошадей, – ответил Маккорд. – А теперь все-таки скажите, как же вас зовут? Чтобы я мог предать Майку, кого я здесь встретил. Да, тесен мир.
– Ой, посмотрите, сколько уже времени! – испуганно показала я на часы на стене. – Заседание уже начинается.
Я спешно пожала Маккорду руку. И, схватив Шона за рукав, с мольбой заглянула ему в глаза. Он понимающе кивнул. Человек вырос в условиях постоянной конспирации. Он не назовет Маккорду моего имени.
Я покинула «Гранд Отель» и пошла к себе домой на площадь Вогезов. Там допила бутылку вина, которую покупала для де Валера.
Раньше, да и сейчас, я держала Питера и свою семью в разных уголках своего сознания. Это были герои истории, которую я рассказывала сама себе.
И вот теперь в ней Питер учил молодых людей убивать, а Генриетта превращала жизнь Мейм в ад.
И еще Тим Макшейн.
До этого я считала, что он живет где-то далеко-далеко или вообще умер. Той ночью я заснула очень поздно.
– «…И лучший ни в чем не убежден, тогда как худший горячим напряженьем переполнен»[201].
Слова Йетса расходились по залу, словно круги по воде от камешка, брошенного с «озерного острова Иннисфри»[202]. Подходящая аудитория для такого обращения. Последнего на этом слете.
Мы находились в библиотеке Ирландского колледжа, где я впервые узнала от Питера, «что чувствует сердце», выражаясь словами Джеймса Джойса, которого, кстати, на слете не было.
Когда я вошла в комнату, Йейтс приветственно поднял один палец, а потом одними губами спросил: «Мод?» Я покачала головой и пожала плечами. Я так и не видела ее, но она могла специально не прийти на выступление Йейтса, поскольку поэт встал на сторону Майкла Коллинза и правительства против де Валера и республиканцев. Сейчас аудитория, разделившаяся по этому же принципу, смотрела прямо перед собой, и каждый, избегая взглядов оппонентов, думал: «Лучшие – это про нас, худшие – про них». После нескольких дней, переполненных разговорами, единство Слета ирландской нации разлетелось в щепки.
– Я написал эти стихи, – пояснил Йейтс во вступительном слове, – когда Мировая война заканчивалась, а Россию, словно кровавым приливом, захлестнула революция. История уже не раз преподавала печальный урок: за слишком большими ожиданиями зачастую следует разгул террора. Урок, на который, похоже, обречена и наша Ирландия. Я взываю к вам, чтобы вы все задумались о возможных последствиях.
Он прочистил горло и пригладил волосы. Сейчас он был уже совершенно седой, но, став отцом, почему-то выглядел лучше – как-то крепче и солиднее. Думаю, это обстоятельство меняет мужчин.
Он был уверен в себе и не похож на того человека, который выкрикивал свои стихи навстречу ветру на пустынном берегу в Нормандии. «Все изменилось, изменилось полностью» – эти его слова до сих пор звучали у меня в ушах.
– Я назвал эту поэму «Второе пришествие».
Начало странное:
«Интересно, откуда он взял этот образ?» – подумала я. И водятся ли вообще соколы в Ирландии? Может, он представлял себя шейхом пустыни, которым был в одной из своих прошлых жизней, о чем рассказывал Мод? Но понять следующие строчки уже было нетрудно.