– Чикаго, – сказала она. – Не думаю, чтобы я там кого-то знала, но, по-моему, кто-то из Хопкинсов поехал туда учиться в университете. У вас же там есть университет, верно?
– Их у нас несколько, – ответила я. – Но вряд ли вы имели в виду университет Лойола или Де Поля.
Она покачала головой:
– Нет, звучит как-то незнакомо.
– Тогда, может, университет Чикаго? – предположила я.
– Точно, – подтвердила она.
В сопровождении Жоржетты вернулась Гертруда Стайн. Мадам Симон помогла ей взойти на деревянный помост перед зеркалом.
– Вот видите, Симон, я же говорила вам, что вельвет сработает, – сказала Гертруда Стайн. – Он легкий и при этом прочный. Лучше, чем джерси, которую пыталась подсунуть мне Габриэль Шанель, – она слишком обтягивающая. А вельвет к телу не прилегает.
– Он стройнит, – вставила Алиса.
– Я не грациозная сильфида и не хотела бы такой быть, – продолжила Гертруда Стайн. – Никому и в голову не придет критиковать дородных мужчин, но стоит только женщине немного набрать вес… Хотя натурщицы у Ренуара очаровательно пухленькие и напоминают картины Рубенса.
– Гертруда коллекционирует живопись, – сообщила мне мадам Симон.
– Она у нас великий ценитель искусства, – добавила Алиса. – Patrone, вроде Медичи. Возможно, вы читали о Гертруде в газетах, – сказала она мне. – А этот литератор, Гарри Макбрайд, вообще назвал коллекцию Стайн «музеем в миниатюре».
– Это не музей, Алиса, – возразила Гертруда Стайн. – Звучит слишком несовременно. Просто мы поддерживаем новую волну. Сезанна, Матисса, Хуана Гриса и, конечно же, величайшего из них… Пикассо.
– Pas cher, les nouveaux[74], – сказала мне мадам Симон.
Гертруда Стайн услышала ее замечание.
– Кстати, Симон, картины, которые мы с Лео купили несколько лет тому назад, сейчас стоят в десять раз дороже и даже больше.
Жоржетта закончила подкалывать край юбки. Гертруда Стайн повернулась из стороны в сторону.
– Не закрывайте мои сандалии. Они – моя отличительная особенность.
– Как можно, я бы не посмела, – ответила мадам Симон. – А теперь предлагаю чай. Ваши наряды будут готовы через час.
– Час? – переспросила Алиса. – Но мы не можем ждать час. Я готовлю на ужин кассуле[75] и не могу терять просто так целый час.
Мадам Симон внимательно посмотрела на нее.
– Возможно, вы могли бы пойти вперед, пока Гертруда подождет.
Но Алиса решительно замотала головой:
– Нет, Гертруда, правда. Мы должны идти.
– Симон, может быть, ваша секретарша могла бы доставить мои платья? – спросила Гертруда Стайн.
– Она мне не секретарша… – начала было мадам Симон.
Но я перебила ее:
– Прекрасная идея.
И вот через час я стояла перед высокой дверью дома 27 по улице де Флерюс, неподалеку от Люксембургского сада. Отсюда мне был виден нависающий надо всем районом Пантеон. Через внутренний дворик я прошла к жилому зданию. На первом этаже было пристроено нечто вроде дома садовника.
Отворила мне Алиса Токлас. Мы стояли в небольшой прихожей. В нос бил запах ее кассуле. Я чихнула и сказала:
– Замечательно!
– Небольшой эксперимент, – пояснила она. – Я пишу кулинарную книгу. Ну, настоящий писатель у нас, конечно, Гертруда, но уж очень многие вокруг убеждали меня начать собирать мои рецепты.
– А что пишет мадемуазель Стайн? – поинтересовалась я.
– Ну, вы наверняка слышали о работах Гертруды, – удивилась она.
– Видите ли, я совсем недавно приехала в Париж, так что…
– Но она же знаменитость!
– Я из Чикаго, вы помните?
– Ах да, – согласилась она. – Таки забыла. Ладно, я заберу эти свертки.
Алиса потянулась за пакетами.
– Мадам Симон просила, чтобы мисс Стайн кое-что там проверила. Так что я, пожалуй, подожду, пока…
– Думаю, вы хотите увидеть картины.
– Хочу.
Мадам Симон сказала, чтобы я обязательно проникла в ателье, соседствующее с квартирой.
– Все хотят увидеть ее картины, – заметила Алиса. – Но у Лео и Гертруды есть жесткие правила относительно тех, кому можно их показывать. Я хочу сказать, что полотна очень ценные. А Чикаго, в конце концов, как раз такое место…
Она умолкла.
– На счет этого можете не беспокоиться, Алиса, – успокоила ее я. – Я не собираюсь садиться в тюрьму за ограбление.
– Что там такое? – послышался чей-то голос, и в прихожую вышел мужчина.
Мадам Симон рассказывала о брате Гертруды. На нем тоже были сандалии и одеяние, напоминающее коричневую рясу кармелитов. Только сшито оно было из грубой шерсти. «Колючее, должно быть», – подумала я. Мужчина был высоким, с длинной рыжей бородой.
– Я Нора Келли, – представилась я. – Принесла пакеты для мадемуазель Стайн.