11 сентября 1918 г.
У меня создалось впечатление, что враг нервничает — его батареи открывают огонь в необычное время, отступая от уже привычного порядка перестрелки; как будто и он чувствует, что что-то готовится.
Боеприпасы все еще поступают в большом количестве. Солдаты смеются, говорят о будущем «праздничном фейерверке». Очевидно, что они хотят перемен; им не улыбается перспектива провести еще одну зиму в этих суровых горах.
У меня почти нет времени, чтобы посидеть в подземном святилище. Тем не менее, иногда мне удается выкроить несколько минут, чтобы провести их в этом торжественном полумраке, отдалившись от всего, что находится снаружи. В эти моменты я чувствую себя совершенно вне времени, погруженным в какую-то плотную всевременность, которая переполняет не только мое сознание, но и мое физическое существо. Как будто я проникаю в суть тайны, крайне важной для моей жизни — как прошлой, так и будущей. Почему именно мне была дана возможность открыть это невероятное место — и причем в то время, когда я никому не могу о нем рассказать и когда я сам не знаю, что меня ждет. Уже завтра, может быть, меня не будет в живых, а может, исчезнет и это подземелье со своей загадкой; достаточно взрыва одного лишь снаряда, направленного не в ту (?) сторону. От чего мы зависим? Какое пересечение нитей, идущих сквозь время и пространство, решает нашу судьбу и какие законы определяют это пересечение?
В какой-то точке этих пространственно-временных пересечений я оказался на пороге тайны — я не могу не видеть в этом стечении обстоятельств некоего послания, адресованного именно мне. Теперь мне жаль, что я не настолько хорошо знаю историю религий, чтобы понять то, что содержится в этом послании.
Подумываю о том, чтобы открыть вход, который, вероятно, ведет в подпол комнаты. Возможно, там и находится ключ, который ждет меня и предназначен только мне. Но я не делаю этого из своего рода гордости и упрямства: капитан Деклозо снова приходил ко мне с лукавой улыбкой, говоря, что было бы неплохо взять кое-что себе — если там есть что брать — из-под плиты святилища. Я сказал ему, что мы не грабители, а солдаты.
12 сентября 1918 г.
Македония — страна, в которой есть что-то древнее, что превосходит все наши возможности подсчета времени. Природа и история смешиваются. Круглые пятна лишайников на скалах похожи на печати каких-нибудь старинных грамот, а тень от сухих папоротников на камне на мгновение обманывает глаз, притворяясь рядом неизвестных букв, выгравированных здесь еще до потопа. Время — какое-то необычайно далекое, невидимое и неисчислимое время — отпечаталось на всем; даже маленькие деревенские церковки, которые, судя по неумело написанным фрескам, построены в прошлом веке, в своем облике и в своем духе содержат что-то из самого начала христианства. Каждая стена любого деревенского здания, полуразрушенная и поросшая бурьяном, — как будто руины дворцов иллирийских или фракийских царей, которые когда-то правили в этих пределах. Окопавшись на каменистом плато вместе со всеми нашими уродливыми орудиями новейших времен, я чувствую себя крайне уязвимым — менее прочным, чем даже паутина на кустах, которую я вижу утром, усеянную крошечными каплями росы, и которая затем, при первом прикосновении человека или животного, исчезает. Тревожа эти холмы взрывчаткой или лопатой, человек совершает акт осквернения — нарушает порядок, создававшийся на протяжении тысячелетий, конечную цель которого нам не дано понять. Как сказано у Рембо:
«… глядя на мирозданье,
Нам бесконечности не довелось постичь»[2]
Ошибка принадлежащего к западной цивилизации человека состоит в том, что он хочет охватить разумом все, вернее, в том, что он страдает от заблуждения, что все можно объяснить. Эта земля со своей серой нищетой на поверхности и своими тайнами, скрытыми в глубине, показывает, насколько наше понимание зависит от привычки легко делать выводы: про нее говорят, что она примитивна, отстала и бедна — а в ней скрываются многовековая мудрость и благородство, которые делают нелепыми наши усилия объяснить все с помощью логики и экономической целесообразности.
По усилившейся на фронте активности видно, что наступает долгожданный момент больших перемен. У меня почти нет времени посидеть в подземелье древнего храма. В эти моменты все исчезает: нет войны, нет внешнего хаоса и безобразия, нет повседневных забот и обязанностей — есть только странный мир, что обволакивает мои чувства и наполняет меня неким бестелесным блаженством, которое уничтожает материальность вещей и привносит равновесие и спокойствие во все крайности.