Она всегда отвечала, что подождет меня.
Я ехала к окраине Рочестера и улыбалась. Мне не терпелось увидеть Эйрин. Я хотела обнимать ее, держать в своих руках и согреваться ее любовью. Да, я любила Эйрин. Как иначе могла бы я быть с ней целых три года и не любить?
Скоро я поверну к ее дому. Я рулила и поглядывала на все, что я для нее купила. Надеюсь, ей понравится. Она жаловалась раньше, что я не делаю ей сюрпризов, ну так вот, теперь делаю.
Я подкатила к ее дому, мои фары осветили дверь гаража. Я увидела, что в спальне горит свет, так что я точно знала, что она наверху. Я заглушила машину, взяла открытку и вытащила авторучку.
Щелкая ручкой, я задумалась, как же подписать открытку. Лицо мое расплылось в недоброй усмешке, когда я начала писать. Закончив, я сунула открытку в конверт, лизнула его, заклеила, вылезла из машины, отыскала нужный ключ на связке и тихонько отперла дверь. Раз я решила устроить сюрприз, нужно было стараться не спугнуть Эйрин. И не перепугать ее до смерти в процессе.
Я закрыла за собой дверь и прислушалась, пытаясь понять, где Эйрин и что она делает. Я услышала звук телевизора, доносящийся из спальни, и так и представила себе, что Эйрин сидит в кровати, опершись на изголовье, в руках книга, на носу очки для чтения. Телевизор включен для фона, она его совсем не смотрит.
Прихватив подарки, я отправилась наверх, остановилась в коридоре и тихонько заглянула в спальню. Ага, она оказалась такой предсказуемой. Со своего места я могла разглядеть даже название книги. И хоть до сих пор я не знала, что она – поклонница Даниэллы Стил, но, как говорится, о вкусах не спорят.
Если бы я захотела, я легко подобралась бы незамеченной прямо к кровати. Когда Эйрин зачитывалась, она полностью выпадала из реальности. Вместо шпионских штучек я решила применить кавалерийскую атаку. Я ворвалась в дверь с громким воплем и запрыгнула на кровать.
Эйрин завизжала, а я, смеясь, приземлилась на нее сверху.
- Черт возьми, Энди! У меня душа в пятки ушла! – она начала колотить меня по спине.
Я все смеялась:
- Давай, доставай свою душу из пяток, она мне здесь нужна!
- Очень смешно! Ты зачем это устроила?
Я оперлась на руки, подняла верхнюю часть туловища, посмотрела ей в лицо и вздернула плечо:
- Хотела сделать тебе сюрприз.
- Тебе это определенно удалось, - она усмехнулась, подняла обе руки и взъерошила мне волосы.
- Вот, - я протянула ей цветы и открытку, - Сюрприз.
- Ой, Энди… - ее лицо вытянулось, а карие глаза приобрели трогательное щенячье выражение. Этого всегда было достаточно, чтобы я растаяла. Она быстро разорвала конверт, хихикнула, увидев картинку на открытке, потом открыла ее и прочла то, что я написала. Посмотрела на меня поверх открытки и выгнула бровь:
- Ты хочешь это сделать, ммм?
Она опустила открытку и придвинулась ко мне вплотную:
- Спасибо, детка. И я согласна.
Она охватила мое лицо ладонями, придвигаясь еще ближе.
- Я думаю, мы должны попробовать. А ты?
Мой взгляд скользнул по ее лицу и остановился на губах.
- Я с тобой.
Я захлопнула за собой дверцу джипа и поправила сумку на плече. Рабочий день кончился, и теперь я приехала в доджанг[27], где тренировалась последние десять лет. Когда мой прежний Сабум Ним[28] Кюнг решил отойти от дел, я покинула его школу. Мой нынешний доджанг был всего в пятнадцати минутах езды от работы, да и в любом случае, было бы безумием ездить на ежесубботнюю тренировку через два города.
Сегодня была среда, и мой Сабум Ним попросил меня подменить его и провести тренировку, поскольку он уехал на соревнования. Обычно я проводила утреннюю тренировку в субботу, но сегодня тоже будет неплохо позаниматься. Мне явно нужно было отвлечься от работы. Вчера во второй половине дня к нам в клинику поступила еще одна молодая женщина, очень напомнившая мне Анну Блеквелл. Нам удалось выяснить, что наш климат, холодный и суровый, мог обусловить большую восприимчивость женщин к рассеянному склерозу, особенно, если они прожили здесь свои юные годы. Это было поразительное и неприятное открытие, оставляющее мало надежды нашим больным.
Анне Блеквелл было двадцать семь, она была моложе меня, и ей становилось хуже с каждым днем. Диагноз ей поставили в двадцать два, и три или четыре года она держалась молодцом, а потом болезнь ускорилась лавинообразно. Анна уже не могла самостоятельно ходить и большую часть времени какие-то части ее тела были парализованы.