Gloria in excelsis deo et in terra
paxhominibusbonaevoluntatis.
Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te.
Glorrflcamus te. Gratias agimus tibi …[9]
Кондотьер шагнул на центральную дорожку храма, выложенную чёрно-белым мрамором. Чеканя шаг подкованными сапогами, он прошёл мимо смолкшей публики, держа одну руку на эфесе меча, а вторую на маршальском жезле.
В центре, у бронзового алтаря, украшенного фигурами святых апостолов, де Вико дожидался Папа, облачённый поверх кипенно-белой сутаны в сияющую ризу и тиару[10]. Рядом полукругом застыла четвёрка кардиналов со святыми дарами и причастием в руках.
Его высочество великий герцог Фридрих IX стоял справа от дорожки. Он важно кивнул де Вико большой лысой головой в увесистой короне с россыпью крупных бриллиантов. Его глаза снулой рыбы глядели на всё устало и равнодушно. Тут же за плечом супруга находилась её высочество Изабелла Фларийская. Она махнула веером и потупила взор. Волосы герцогини, выкрашенные по последней истардийской моде в ярко-рыжий цвет, блеснули медью из-под изумрудной вуали платка.
Confiteor deo omnipotent,
beatae Mariae semper Virgini,
beato Michaeli Archangelo,
beato Ioanni Baptistae…[11]
Кардинал Франциск положил к ногам Арсино красную бархатную подушечку, и кондотьер опустился на одно колено. Иоанн VI осенил склонённое чело де Вико крестным знаменьем и нагнулся к его уху, задавая вопрос. Кондотьер не расслышал сказанного, но он знал, какого ответа от него ждут. Де Вико открыл рот и его слова упали на мраморный пол неподъёмными базальтовыми глыбами:
— О, мой бог, я искренне сожалею о тех людях, которым причинил смерть…
Он слышал свой голос, доносящийся будто со стороны. Чужие слова, чужие мысли и голос тоже чужой: сухой, выжженный — словно треск огня в тысячах сожжённых им городов.
— Искренен ли ты в своём раскаянии, сын мой?
Слова человека в золотом и пурпурном вгрызлись в пульсирующий висок. За его спиной вздрогнули тени страшного суда. Рыкающие бесы рванули плоть несчастных грешников. Протрубили светлые ангелы в развевающихся одеждах. В ужасе затрепетали язычки свечей на восьми тяжёлых подсвечниках, окруживших фигуру мёртвого бога на кресте.
Склонённое чело отяжелело. Пшеничные кудри тянут к земле, как будто и впрямь отлиты из золота. Голова опускается всё ниже и ниже на грудь, желая упасть к ногам, покатиться прямо по концентрическим кругам чёрно-белой мозаики, по меандрам и лилиям.
Прыг.
— Прыг.
— Я сожалею о тех, чья кровь обагрила мой меч, я сожалею о доблестных мужах и безутешных вдовах, о сиротах и малых детях…
К чему, к чему вся эта фальшь? Он давно уже ни о чем не сожалел. Разве что о самом первом грехе. Но это было так давно, что теперь кажется сном. Жутким затянувшимся кошмаром, от которого он никак не может пробудиться.
Всё проходит: жажда жизни, азарт, любовь, счастье, боль и ненависть, всё. Раньше он упивался чужими смертями, но и это прошло. Всё потеряло смысл, всё приелось, размылось, посерело, стекло гнилой сукровицей в зловонную клоаку дней.
Его тошнит от войны, от крови и смерти, от вывернутых кишок и склёванных вороньём глаз. Но больше он ничего не умеет. Война — это всё что ему осталось.
— Бог, отец милосердия, через смерть и воскресение своего сына примирил мир с самим собой и послал святого духа для прощения грехов. Через служение церкви пусть бог даст вам прощение и мир…
Мерзкий старик с нездоровым лицом в сетке багровых капилляров монотонно бубнит под нос бессмысленные слова.
Что есть бог для того, кто разграбил и сжёг тысячи храмов? Что есть бог для того, кто пировал одесную смерти? Что есть бог для того, кто знал его раньше? Видел во всех ликах, пил его кровь на тайной вечере, распял его?
— А я отпускаю вам грехи ваши во имя отца, и сына, и святого духа.
Может ли бог дать ему прощение, если он сам не в силах простить себя? Он навечно проклят роком ловить ускользающий призрак и всякий раз ошибаться; ходить кругами по изнывающей от боли тверди, ставшей для него ненавистной клеткой.
Глава 5. Scheisse [12] случается
— Donnerwetter[13]! Защищайтесь, херр опоздун, опозданец, опоздец! Возьмите свой zweihänder[14] и деритесь как мужчина! — чьи-то громкие крики с заметным жерме́нским акцентом резко выдернули Джулиано из сладких объятий крепкого здорового сна. Юноша раздвинул пышные розовые заросли и, широко зевая, выглянул наружу.
9
Слава в вышних богу и на земле мир людям доброй воли. Хвалим тебя. Благословляем тебя. Обожаем тебя. Славим тебя. Благодарим тебя…
11
Каюсь перед богом всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем…