— Лукка, ты живой? — тихо спросил Джулиано во тьму.
От дверей послышался такой же негромкий ответ:
— Да.
— А старик?
— Архивариус мёртв, — спокойно сообщил викарий, снова зажигая свечу после нескольких ударов кресала о кремень. — Помоги мне затолкать его в гроб и собери золото. Пусть потомки в будущем поломают голову над тем, что в могиле императора делают женские кости и скелет старика.
Слабый огонёк озарил скрюченный труп архивариуса, валяющийся на полу с ухватистой рукояткой кинжала, торчавшей из-под рёбер.
— Зачем же было его убивать? — с сожалением в голосе спросил Джулиано, вытаскивая нож из тела и вытирая острое лезвие о лохмотья библиотекаря. — Старик такой ветхий, ему хватило бы и одного удара по темечку, чтобы потерять сознание.
— Он мог запомнить моё лицо и рассказать гвардейцам о нашей ночной вылазке. Всё равно пришлось бы прирезать, — холодно заметил викарий, рассматривая разряженный арбалет.
— Также как ты прирезал ту девчонку — подружку утопленного тобой наёмника дона Кьяпетта? — спросил Джулиано, пытаясь отыскать на лице брата хотя бы намёк на раскаяние.
— Женщины слишком болтливы. Она бы обязательно донесла о случившемся городской страже или рассказала подружкам. Я не мог так рисковать, — ответил Лукка, сохраняя полную бесстрастность.
— И как тебе спится после убийства невинных, отче? — с раздражением поинтересовался юноша, старательно заталкивая труп архивариуса в прямоугольную нишу на груду старых костей.
— Очень спокойно, — не моргнув глазом, ответил викарий. — Это приходит с возрастом, Ультимо. Ты сам скоро научишься не отягощать душу бесполезными муками совести.
— Надеюсь, что я никогда не стану таким, как ты! — зло процедил Джулиано сквозь сжатые зубы.
— Тогда ты будешь ещё одним глупым и мёртвым дураком, сложившим голову за чьи-то бесполезные идеалы, — Лукка равнодушно пожал плечами, укладывая арбалет старика в мешок с инструментами.
— Честь, благородство и отвага — не пустой звук! — горячо возразил молодой де Грассо. — Любовь к отчизне и вера в бога — не пустой звук!
Викарий кардинала Франциска печально улыбнулся одним уголком рта:
— Ты плохо слушал Листрату, малыш Ультимо. Всё, что имеет значение в этом мире — это твоя жизнь и жизни твоих близких. Остальное суета и тлен. Кладбища и поля сражений полны такими же сопливыми идеалистами как ты.
Джулиано задохнулся от возмущения и стиснул кулаки. Лукка, делая вид, что не замечает этого, старательно расправил складки на внутренней стороне бриджей, маскируя дыру, образовавшуюся в ткани от прошедшей навылет стрелы:
— Какая ж паскуда этот архивариус — испортил мне самые удобные штаны! Ещё бы немного, и я мог запеть фальцетом.
— Такому, как ты, гениталии ни к чему! — огрызнулся Джулиано.
Лукка неодобрительно поджал губы, но промолчал.
Глава 59. Избавь нас от лукавого
— Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo[158]… — перебирая простые буковые чётки, отец Бернар, наверное, уже в сотый раз повторил истёртые до дыр слова древней, как само истианство, молитвы.
Весь день недостроенный собор был полон блистательной, разодетой в бархат и меха публики. Весь день монах исправно трудился во славу божию, выполняя все поручения его преосвященства викария Лукки де Грассо. Думы его были чисты и благостны, все тревоги минувших дней отошли на задворки сознания. Теперь же, когда венчальная месса в соборе Святого Петра уже давно миновала, и приглашённые гости покинули величественный храм, мысли старого монаха никак не могли сосредоточиться на молитве и витали где-то далеко. Бледное, потерянное лицо малышки Кларичче и её влажные покрасневшие глаза ни в какую не желали выветриваться из памяти старика. Что будет теперь с несчастной жертвой слепой вендетты двух озлобленных семейств Лаперуджо? А Джулиано? Доживёт ли этот вспыльчивый юнец хотя бы до собственной свадьбы или так и сгинет бесславно в какой-нибудь уличной драке? Даже судьба Лукки — уже вполне рассудительного и состоявшегося мужа — волновала отца Бернара. Монах понимал, что викарий по маковку увяз в не слишком чистых делах одной из влиятельных церковных партий Конта, и искренне переживал за него.
Старик безостановочно ёрзал, переминаясь больными коленями на жёсткой соломенной циновке, вздыхал, прерывался, забывал место, на котором остановился, и начинал сызнова.
— …sed libĕra nos a malo, — повторил монах, тыкаясь лбом в утоптанный земляной пол.