Монах тяжело вздохнул, приподнял светильник на уровень лица и начал медленно стягивать капюшон, чтобы освободиться от маски:
— Знаешь ли ты, невежа, с кем разговариваешь?
— Да хоть бы и с самим Папой, — бесшабашно откликнулся де Брамини, вынимая дагу[178] из-за пояса, — мне всё равно. Если вы разденетесь и добровольно отдадите своё имущество. Обещаю. Никто не пострадает.
— Что ж, я надеялся обойтись без крови, но, видно, этот город уже не спасти… — босой молитвенно сложил пальцы на уровне живота. — Брат Ма́симо, избавь нас от этого грешника!
Самый крупный из чёрно-белой братии подался вперёд, доставая из-под полы тяжёлую палицу, окованную железом. Он был на целую голову выше Джулиано и возвышался перед де Брамини, точно библейский Голиаф перед тщедушным Давидом. Пьетро невольно сделал несколько шагов обратно в арку.
Пока всё внимание сосредоточилось на мелком наглеце, Джулиано и Ваноццо незаметно подступили вплотную к остальным монахам.
Раз. Два.
Точными скупыми движениями де Грассо споро прошёлся по маковкам зазевавшихся служек. Увесистая дубинка, прихваченная из тренировочного арсенала школы сеньора Готфрида, радостно порхала в его руках.
Парочка Псов господних беззвучно осела на камни мостовой. Третьему монаху Ваноццо безжалостно саданул массивным кулаком в угловатую челюсть, отправив его прямиком в царство забытого бога сна.
Босой монах дёрнулся, пытаясь найти нечто сокрытое в широком рукаве добротной чёрно-белой рясы, но был вовремя перехвачен Джулиано, ловко приставившим к его горлу засапожный нож.
Громада брата Масимо стала медленно разворачиваться на шум за спиной. Воспользовавшись случаем, Пьетро взял короткий разбег и пнул его ногой в живот. Неповоротливый гигант приглушённо крякнул и согнулся вдвое. Де Брамини добил его точным ударом кованого яблочка на рукояти клинка по затылку.
— Раздевайтесь, милейший, — процедил Джулиано сквозь прорезь белой маски, обратившись к последнему стоящему на ногах человеку, — и без суеты. Мы возьмём только одежду. Ваши жизни и кошельки нам без надобности.
— Вы ответите за это, — недобро посулил монах, спокойно избавляясь от бесовской личины и верхнего плаща с пелериной.
В свете поставленного на мостовую фонаря серые глаза незнакомца блеснули холодной сталью из-под белёсых бровей. Под этим тяжёлым взглядом Джулиано невольно моргнул и повёл плечами.
— Может, и его тоже пристукнуть, чтобы не болтал впустую, — прогудел Ваноццо из-под сползающей на подбородок маски.
— Не-е, — протянул де Брамини, косясь на босого старика и одновременно избавляя от чёрного плаща одного из валяющихся без сознания монахов.
— Cave canem! — сказал человек, уверенно скрещивая на груди цепкие руки.
— Собак бояться, в храме не изгаляться, — пробормотал де Ори, видимо, вконец одуревший от страха или собственной наглости.
— Не стоит причинять напрасные страдания ближнему своему. Лучше свяжи его и засунь кляп в рот, — предложил низкорослый фехтовальщик, подбирая брошенные в грязь одежды старика.
— Одумайтесь, чада, пока не стало слишком поздно, отступите! — босой монах вызывающе вскинул подбородок. — Господь всё видит! Я обещаю быть к вам снисходительным и не наказывать слишком строго за вашу глупую эскападу.
— Как бы не так: ищи дурака, святоша! — огрызнулся Пьетро. — Только мёртвая собака не кусается, — де Брамини резко дёрнул Ваноццо за рукав. — Этого вяжи потуже и наверняка, чтобы подольше не размотался.
Четверть часа спустя трое монахов в масках чертей и чёрно-белых плащах Псов господних, не слишком подходящих им по размеру, скорой рысью влетели на площадь перед обителью Святого Доменика. Запыхавшийся Ваноццо приподнял край личины, вытер ладонью потное от стремительного бега лицо и обратился к де Брамини:
— Как думаешь, сколько у нас времени?
— Немного, — невозмутимо ответил Пьетро.
— А может, пока не поздно, послать всё к дьяболловой бабушке и уехать в солнечную Силицию?
— Твоё право, — ровным тоном сказал де Бармини, в тенях под маской нельзя было разглядеть выражения его глаз, — нет никакой гарантии, что мы спокойно покинем стены обители Псов господних. Причём неважно, сколько нас туда заявится: два, три или десять человек. Монахов в здании всё равно несколько сотен. Вся наша выходка чистой воды смертоубийственное безумие, полагающаяся более на удачу, чем на здравый смысл.