Тюремщик облизал плотные мясистые губы:
— Нечего сказать — аппетитная бабёнка, жопастенькая!
Маленькая пухлая женщина в камере молчала, поглядывая волком на Лукку.
— Вот её-то может и помилуют, если раскается, пожертвует всё имущество церкви и уйдёт в монастырь, — со вздохом сообщил тюремщик, — но пока упорствует, дьяболлово семя!
Лукка прислушался, ему показалось, что в где-то под полом раздаётся настойчивое кошачье мяуканье.
— Вы держите кошек?
— Что вы, ваше преосвященство, разве их удержишь? Намедни нам одну бабку привезли — жуткая ведьмища: глаз дурной — так и зыркает, нос крючком, бородавки по всему лицу, аж оторопь берет. Ну и кот с нею поганый приблудился. Я его подкармливаю из сострадания. Ходит везде, скотина этакая. В душу нагадит… Тьфу, прости господи, в сапог, а потом ластится…
— Так гнали бы его поганой метлой, — предложил викарий.
— Нельзя, — мужчина закашлялся, — важный свидетель в деле.
— Пришли, ваше преосвященство.
Тюремщик остановился в мрачной трапециевидной камере, едва освещаемой лучом умирающего света из колодца в потолке. В её центре стояла четвёрка неподъёмных мраморных кубов и шершавая колонна с закреплёнными на ней цепями. Из чёрной дыры в полу, в которую при желании мог протиснуться только весьма стройный человек, тянуло сыростью и смрадом. По стенам висели устрашающие инструменты палача: вилка еретика, шпанский сапог, заржавленные клещи и пилы, кошачья лапа с крючьями-когтями, разноразмерные металлические решётки, жаровни и молотки.
— Подождите здесь, я приведу заключённого, — тюремщик вышел в боковую дверь, оставив Лукку в одиночестве.
Викарий слышал, как он, бренча запорами и громыхая какой-то деревянной конструкцией, возится в соседнем помещении.
— Ползи сюда, философ, тебя хотят видеть! — приглушённо окликнул узника тюремщик.
Лукка не расслышал ответ.
— Лезь, кому говорят, поганец! Пока я не спустился к тебе сам и не пересчитал все рёбра!
Через некоторое время на пороге допросной появился скуластый черноволосый мужчина, заслонявший рукой отвыкшие от света глаза с покрасневшими веками. Тюремщик силой вытолкал его на середину комнаты и пристегнул ржавые кандалы, оплетавшие худые запястья узника, к центральной колонне.
— Можешь идти, любезнейший, — Лукка нетерпеливо махнул тюремщику.
— Ваше право, но сиделец этот неспокойный, будьте осторожнее, ваше преосвященство. Я тут на всякий случай рядышком побуду, если что — зовите.
Лукка кивнул и опустился на один из мраморных кубов, жестом приглашая узника последовать его примеру. Мужчина гордо мотнул головой.
— Как хотите, сеньор Бруно, но разговор у нас будет долгим, — сказал Лукка со вздохом.
— Я уже всё рассказал святому капитулу, — философ шмыгнул худым красноватым носом.
— Меня прислали убедить вас раскаяться и отречься от своих идей.
— Это невозможно! — Бруно задрал к потолку заросший дремучей щетиной подбородок.
— Вы сможете сохранить жизнь. Разве это не достойный повод?
— Что есть жизнь? Лишь череда бесконечных перерождений.
— Святая книга учит нас: «Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев божий пребывает на нём».
Бруно нервно хохотнул, утирая слезящиеся глаза рукавом грязной холщовой рубахи:
— А вы знаете кто это придумал?
— Бог.
— Да, всё верно — бог. Древний отверженный бог, желающий вечно править людскими умами и душами. Он знал, что дни его на Лимосе сочтены. Сивиллы[79] в Дельфах напророчили Лучезарному, что люди скоро отвернутся от старых небожителей. И Феб решил всё поставить на кон, переписав свою судьбу.
— Зачем ему это понадобилось? Легенды гласят, что забытые боги по своей истинной сути были бессмертны.
— М-м, это не совсем так, — философ почесал густую щетину на подбородке. — Огонь не горит без угля, дерево не растёт без почвы, а боги живут пока их помнят.
— Поэтому Феб создал Искру? — уточнил викарий.
— О-о, вы и об этом слышали, — лицо Бруно исказила болезненная улыбка. — Приятно поговорить напоследок с умным человеком.
Узник помассировал переносицу и вытер рукавом подтекающий нос.
— Хотите вина? — вежливо предложил Лукка, извлекая маленькую кожаную флягу из складок рясы.
— Нет, это избалует мою плоть, привыкшую к лишениям.
Викарий вопросительно приподнял густую бровь.