— Я кручусь, верчусь около волов, а мне хотя бы словечко про такую оказию… Эх вы, чертяки! Батька! Атаман?! Попотчуй!.. — И паренёк, сложив пальцы, будто держал в них чарку, поднёс руку ко рту.
Остап Кривда хотел налить ему оковитой.
Но пустой посуды не было.
— Да Оверке сгодится и мазница[17].
Чумаки громко захохотали.
— Кому мазница, а мне и такая сгодится. — Оверко картинно напыжился, подкрутил усы и с крепко стиснутыми желобком ладонями важно подошёл к бутыли.
Кривда налил ему в ладони водки.
— Чтоб тебе, атаман, долго жилося… — Парень с шумом выдохнул воздух и выпил. — Елось и пилося… — припал он губами ко вторично наполненной пригоршне. — И чтоб всегда моглося… — добавил, выпивая третью пригоршню.
— Да он выдует всю бутыль!
— Хватит!
— Не наливай!
— Да уж дайте до ровного счёта! — улыбнулся Оверко.
— Молодчина!
— И выпить, и поговорить…
— Мастер, ей-богу, мастер.
— Налейте ему!
— Налейте! — зашумели чумаки.
Оверко выпил четвёртую пригоршню, расцеловался с атаманом, некоторым чумакам, что стояли поблизости, поднёс по дуле, затем нанизал на руку несколько колец колбасы, взял большой кусок паляницы, поглядел весело на столпившихся людей и важно зашагал на леваду, где пас волов.
— Ну и мастак!
— Да, умеет, чёртов волопас, — начали восторгаться вслед Оверке чумаки.
В это время загудели вдруг струны бандуры и послышался хрипловатый, печально дрожащий голос:
Чумаки тут же обступили седого, но ещё крепкого деда, стали серьёзными.
— К чертям чужеземцев!
— Пой про наших!
— Весёлую!
— Санька сюда!
— Где он? — зашумели чумаки.
Санька нашли на возу. Он спал. Но его подхватили под руки и принесли.
Паренёк ещё полностью не проснулся, он недоумённо озирался по сторонам и, если бы его не держали крепко за сорочку, за разорванную штанину, наверное, тут же бы дал стрекача.
Кто-то из чумаков вытащил из сумки сопелку и сунул её в руки Санька:
— Играй!
— Играй, Саня!
— Как скажут дедушка Спиридон, — придя наконец в себя, заявил Санько.
— Давай, сынок, я поведу первым, а ты бери за мною вторым, — проговорил бандурист.
Они заиграли, и казалось, будто защебетали воробьи, зацинькала стайка серебристоголовых синиц, загудели, зажужжали шмели. Музыка взлетала всё выше и выше, заполняла долину, зачаровывала лес. К компании чумаков начали подходить прохожие, посетители корчмы.
Вдруг затопали, зачастили несколько пар ног. Круг, начал раздаваться, и уже десятки чумаков в лаптях, сапогах, а то и босиком стали сбивать траву, вминать и трамбовать землю — завертелся в шальном вихре буйный гопак.
Головатый, в надежде встретить кого-нибудь из знакомых, внимательно присматривался к подходившим людям, к подъезжающим с чумацкой дороги возам. Вдруг он заметил, как из двора корчмы выехали на хороших, резвых лошадях четыре всадника. Они были в дублёных полушубках, в сапогах, на головах — смушковые шапки и даже за спинами башлыки, хотя в таком зимнем одеянии ходить ещё, конечно, рано. Выехав на дорогу, всадники остановились. Один из них спешился, подошёл к толпе чумаков и начал вглядываться в лица: наверное, кого-то выслеживал, искал.
"Не людоловы ли, случайно, Шидловского? — мелькнула у Гордея тревожная мысль. — В сёдлах сидят хорошо, — значит, вымуштрованные, привычные к езде верхом. Но почему без оружия? А может, оно у них спрятано?.."
Всадник тем временем начал расспрашивать чумаков, не видел ли кто-нибудь из них Головатого. Услышав своё имя, Гордей насторожился. Поднял с травы свои саквы, накинул на плечи плащ, нащупал за поясом пистолет, уложил его поудобнее и стал спиной к стволу осокоря. Со стороны казалось, что он внимательно, даже с увлечением следит за танцем чумаков.
— Господин Головатый? — услышал Гордей чей-то голос за спиной. Он повернул голову и увидел рядом юношу в дублёном полушубке.
— Да, Головатый, — ответил Гордей с безразличием, не отрывая глаз от танцора Оверки, который в этот момент, перевернувшись, стал вверх ногами и пошёл по кругу на руках.
— Мы просим вас поехать с нами, — указал юноша на всадников, — в село Каменку. У нас очень важное дело. Очень…
Он поклонился и застыл в ожидании.
— Кто это "мы"? — спросил сурово Головатый.
— Извините, господин, к сожалению, я не имею права вам об этом сейчас сказать, — проговорил почтительно юноша и посмотрел многозначительно на столпившихся чумаков. — Но там, в Каменке, вы обо всём узнаете.
К осокорю, ведя коней в поводу, подошли два всадника и тоже начали уговаривать Гордея поехать с ними в Каменку.
— В Каменку я поеду тогда, когда сам захочу, — ответил холодно Гордей. — А сейчас я в гостях у добрых людей. Вот так.
— Мы просим.
— Там вас ждут.
— Мы долго вас разыскивали, — наперебой заговорили неизвестные.
"Ист, на людоловов не похожи, — подумал, успокаиваясь Головатый. — Но кто же они такие? Зачем я им нужен?.."
запел в это время, вскочив на бочку и поднимая вверх большую кружку-жбан, Остап Кривда.
Но песня тут же оборвалась. К Остапу подошли чумаки и начали ему о чём-то взволнованно говорить, показывая на верховых, которые окружили Головатого.
Кривда мигом соскочил на землю. Подбежал к всадникам.
— Здесь расположился чумацкий табор. Если вы, господа, или как вас там величать, не знаю, прибыли сюда с добрыми намерениями, то просим быть нашими гостями. А если у вас на уме что-то лихое, то вон к чёртовой матери! Вон отсюда! — Остап так громко крикнул и так решительно взмахнул рукой, что лошади неизвестных рванули поводья и попятились.
— Мы с просьбой…
— Важное дело…
— Мы почтительно просим поехать с нами в Каменку, — заговорили в ответ, перебивая друг друга, всадники.
Кривда скосил взгляд на Гордея.
— Может быть, оно и нужно… — проговорил Головатый, будто советуясь. — Говорят, какое-то важное дело…
— А так ли?
Гордей промолчал.
— Что они, твои знакомые? Друзья? — спросил, подходя ближе. Кривда.
— Нет. Первый раз их вижу.
— Тогда, может, они затевают что-нибудь злоумышленное? — будто сам себе, но нарочито громко сказал Остап. — Но мы не дадим затеять! — И, хитро подморгнув понизовцу, он добавил: — Если ты, Гордей, едешь, то мы с тобою вместе. Здесь обедали, там будем ужинать. Да и по дороге нам. А то, видишь ли, встретились и только и того, что поцеловались, а ни о чём и не поговорили.
Да, сели бы они разговорились, то Кривда, наверное, признался бы Головатому, что большая часть чумаков в его обозе — беглецы, дейнеки. И затея эта с днём рождения была только для того, чтобы собрать вместе таких же смельчаков и из других обозов. Кривде надо было посоветоваться с ними: не хотят ли они, как и он, заявить о себе панам и всяким дукачам на берегах Ворсклы и в Присулье. Для этого у него на возах вперемешку с товаром есть и сабли, и пистолеты, и всё необходимое…
— Хорошо. Спасибо тебе, друже, спасибо! — сердечно поблагодарил Остапа Гордей.
— Эй! Товарищи! — В руках Кривды появилась длинная, с красной лентой и пучком золотистой пшеничной соломы тычка.
Атамана тут же начали окружать его подручные. Он тихо сказал им что-то, они быстро разошлись, и вскоре лагерь зашевелился, глухо, тревожно загудел — и затих. И будто не было здесь, на леваде, буйного, весёлого гулянья. Чумаки, о чём-то негромко переговариваясь, разбивались на отдельные группы, куда-то исчезали, а потом появлялись снова. У многих под свитками, под сорочками, а то и на виду — на очкурах, на ремённых поясах — висели короткие ятаганы, пистолеты, ножи…