Алан осекся, но Оскару стало ясно, что Тьюринг имел в виду прежде всего самого себя. Это он пережил в жизни серьезную утрату. Он потерял друга, Кристофера Моркома, с которым учился в Шерборне. Алан говорил, что благословлял землю, по которой ступал Кристофер.
– В его присутствии мир становился лучше. Я был жалким неудачником, прежде чем повстречал Кристофера. Ректор Шерборна писал, что мои работы самые слабые и безнадежные из тех, какие ему приходилось когда-либо видеть.
– У тебя в голове были одни цифры.
– При этом я не особенно блистал даже в математике, – заметил Алан. – Классный наставник писал моим родителям, что я асоциален, что он не уверен, перейду ли я в следующий класс. Я был одинок. Ты, наверное, заметил, что я не могу смотреть людям в глаза? Тогда было еще хуже. Но однажды я посмотрел на Кристофера – и не смог отвести глаз. Он был на год старше и так красив, что у меня заныло все тело. Одни только его руки… Ты понимаешь, Оскар, в то время как я был жалким, стеснительным тюфяком, Кристофер блистал как звезда. Он получал стипендии и премии, и я не посмел бы приблизиться к нему, если б однажды он не дал понять, что такой же, как я.
– Тоже одни цифры в голове?
Алан кивнул.
– Он тоже любил математику и естественные науки. И еще, у него были особенные глаза… я даже не имею в виду их красоту. Он видел все. Мог показать Венеру средь бела дня, даже без телескопа. И мне захотелось стать таким, как Кристофер. У него был телескоп, и мне захотелось такой же. На мой семнадцатый день рождения мне подарили телескоп и книгу Эддингтона[64] о созвездиях. Мы с Кристофером просто помешались на звездном небе. Мы ходили в обсерваторию и приобрели звездный глобус. В то время к Земле приблизилась комета, и мы с Кристофером нередко засиживались допоздна, наблюдая за ней. Я так волновался, словно речь шла о чем-то большем, чем обыкновенная комета. Мы с Кристофером знали, где она должна появиться – где-то между созвездием Малого Коня и Дельфина, – и часами сидели без движения, ожидая ее. Мы по очереди припадали к объективу, поэтому никогда не наблюдали ее вместе. А потом, зимой, в нашу школу приехал хор мальчиков. Я никогда не интересовался музыкой, но все равно пришел в зал – не столько ради того, чтобы послушать, сколько посмотреть. Кристофер был там. Мы и без того часто виделись, но тут… мне трудно это объяснить… в общем, мне стало страшно. Той ночью я долго ворочался с боку на бок и все смотрел на небо. Стояла полная луна. Должно быть, мне все-таки удалось вздремнуть, потому что около трех часов ночи я проснулся. В монастыре били часы. Я встал и подошел к окну. Но на этот раз я смотрел не на небо, а в сторону дома, где жил Кристофер. Меня вдруг охватил ужас… Наутро Кристофер не явился на занятия, и на следующий день тоже. Я отправился к нашему классному наставнику, но тот не дал вразумительного ответа. Спустя несколько дней ко мне подошел один из учителей. «Мужайтесь, – сказал он. – Кристофера больше нет».
– Что же случилось? – спросил Фарли.
– Когда-то в детстве Кристофер выпил инфицированное молоко и с тех пор болел. Он никогда не рассказывал об этом. Он вообще не говорил ничего, что могло бы напугать меня или смутить. Но той ночью, когда я смотрел на луну из окна спальни, случился очередной приступ, которого он не пережил. Кристофер умер в больнице, спустя несколько часов после того, как поступил туда… Я не мог с этим смириться, и мне пришло в голову, что Кристофер продолжает жить, но уже не так, как мы. К религии это не имело ни малейшего отношения. Испуганный мальчик, я снова нашел утешение в науке и состряпал очередную оригинальную теорию. Она основывалась на идеях квантовой физики… Тогда квантовая физика вскружила головы многим. Люди пытались объяснить свою жизнь и свободу воли через принцип неопределенности[65] и непредсказуемость поведения элементарных частиц. Моя теория не имела ничего общего с этими модными глупостями. Мне подумалось, что душа не есть нечто принципиально отличное от тела или от любого другого объекта во вселенной. Все состоит из одних и тех же частиц – маленьких блуждающих звездочек – и управляется одними и теми же законами. Все – и живое, и мертвое – включено в некую структуру… в логическую структуру…
– И ты понял эти законы и эту структуру?
Алан рассмеялся:
– Ну… разве в самых общих чертах.
– То есть все началось со смерти Кристофера?
– Кто может сказать, когда все началось…
– Погода портится. Нам пора.
65
Принцип неопределенности – фундаментальное положение, сформулированное немецким физиком В. Гейзенбергом в 1927 г. и утверждающее невозможность одновременного точного определения двух характеризующих квантовую систему параметров – например, импульса и координаты. Чем точнее будет определен один, тем менее точно – другой.