– Вам не в чем его винить.
– Однако вы сами навели на него подозрения.
– Я же сказал, что вел себя как идиот.
– Так исправьтесь. Объясните, что заставило вас провести вечер в компании совершенно незнакомого человека.
На это Кореллу нечего было сказать, кроме того, что им было интересно друг с другом. Самого его больше удивляло то, что такой человек, как Краузе, потратил на невежественного полицейского весь вечер.
Фарли видел, как сник Корелл. Его опухшие веки дрожали; дрожала рука, касаясь вспотевшего лба. Помощник инспектора напомнил ему Алана Тьюринга в Челтенхэме. Настал один из тех моментов, которые он больше всего не любил в своей работе. Фарли перевел взгляд на свои руки со старческими скрюченными пальцами и морщинистой кожей. Что же такое произошло? Он посмотрел на окно и попытался разогнуть спину.
– По-моему, Краузе просто хотел немного просветить меня, – сказал Леонард.
Фарли задумался. Насколько правдоподобным было это объяснение? Математик-любитель пьет пиво с кембриджским профессором в надежде набраться знаний. Краузе был хорошим популяризатором, это так. Фарли помнил его блистательные лекции о Гегеле в четвертом бараке. Тем более ученый не мог упустить возможности рассказать кому-то о Тьюринге. Похоже, полицейский говорил правду. Это была болтовня, не более. Как же Фарли устал от всего этого… Он придал лицу строгое выражение и наставительно заметил:
– Краузе мы тоже допросим, как вы понимаете. И вам придется отвечать, если вы что-то от меня утаили.
– Я ничего не утаил.
– То есть Краузе не рассказывал вам ничего о своей работе во время войны?
– Ничего… или… постойте…
– Что… что-то вспомнили?
В самом деле, как он мог об этом забыть.
– Мы говорили о Витгенштейне… Витгенштейн полагал, что парадокс лжеца не имеет никакого смысла за пределами чисто умозрительной логики. Краузе полагал, что он ошибался. Потому что Алану Тьюрингу уж точно было известно…
– Что? – не выдержал Фарли.
– Что парадокс лжи может обернуться вопросом жизни и смерти.
– И это всё? – В голосе Оскара слышалось разочарование.
– Да, потом мы переменили тему. Краузе ничего не рассказывал о войне, но он заставил меня задуматься… Каким образом логический парадокс может обернуться вопросом жизни и смерти?
– В самом деле любопытно, – невольно улыбнулся Фарли.
Глава 36
Блетчли-парк III
Позже, вспоминая прошлое, Оскар пытался найти точку поворота, момент начала большого прорыва. И не мог. Путь к успеху был долгим и неровным. Каждая победа приносила с собой новые проблемы. Если им и было чему радоваться, то времени для этого не оставалось. Документы с немецкого траулера Фарли передал Тьюрингу, после чего потянулись долгие дни ожидания. Оскар раздражался, злился на Алана, не понимая, чем он там так долго занимается. Но не все оказалось так просто. И сам прорыв был скорее чудом.
Когда 12 марта 1941 года материалы оказались в руках Тьюринга, тот сразу понял, что ему нужно больше. Немецкий капитан уничтожил бо́льшую часть кодовых книг. Адмирал Джон Тови[67] обвинял руководителя операции «Клеймор» в том, что тот ограничился одним траулером. Но это не облегчило работу сотрудникам восьмого барака. Фарли оставалось молиться да уверять начальство, что Тьюринг и его коллеги сделают все возможное.
– Он производит впечатление неряшливого и безответственного человека.
– Только не в том, что касается работы. Если кому и под силу распутать этот узел, то только Алану, поверьте.
– Но мы слышали…
– Он справится, это я вам обещаю.
Фарли уверял начальство, он не мог лишить их последней надежды. Рапортовать о неудачах значило подвергнуть восьмой барак неуместным перестановкам, что не пошло бы на пользу работе. Лондон требовал немедленного прорыва, и их можно было понять. Немецкий подводный флот рос не по дням, а по часам; теперь в их распоряжении находились и гавани северного побережья Франции. Надолго запомнился Фарли короткий разговор с капитан-командором Гливером в Блетчли.
– Как там, на большой земле? – спросил Оскар.
– Это похоже на плавание среди акул, – ответил Гливер.
Бомбардировки крупных городов и систематические нападения на английские суда были лишь прелюдией к вторжению, это понимали все. Но шифровальные коды нельзя было взломать раз и навсегда. Настройки системы «Энигма» менялись каждую ночь, поэтому наутро приходилось начинать все заново. Прошла вечность, прежде чем они смогли расшифровать первые сообщения, каждый раз с опозданием. Военные нервничали: «Люди умирают, пока вы здесь возитесь со своей математикой».