И все-таки что-то в ней умерло. Уж лучше б она влепила ему пощечину там, на вокзале, – боль была бы меньшей, чем от этих ее слов:
– Ты станешь гордостью своей школы… Ты у меня такой талантливый… Только остерегайся драчунов и скандалистов…
В вагоне стоял запах моющих средств и алкоголя. Когда поезд тронулся, мать на перроне показалась мальчику такой маленькой и жалкой, что он устыдился своих подозрений. Но в следующий момент боль нахлынула снова. И тогда Леонард достал дневник и сделал запись, которая в лучший день могла бы, вероятно, послужить началом чего-то более значительного: «Быть сильным, быть сильным…»
Но где ж ему было взять силы? Только не в колледже «Мальборо», где чувство неприкаянности терзало еще сильнее, чем дома после смерти отца. Леонард ненавидел колледж. И не только по общеизвестным причинам, как то: плохая еда, лишенные воображения учителя или садисты-старшеклассники. Леонард жил в корпусе «А», называемом в просторечье «кутузкой». Он на собственном опыте знал, что за тоскливое дерьмо крикет и регби и каково на самом деле приходится тем, кто считается «надеждой школы».
И все-таки главные причины ненависти были другие.
Глава 10
Леонард Корелл и раньше заглядывал в медицинскую энциклопедию. И не только для того, чтобы навести справки о собственных предполагаемых болезнях, но и просто чтобы побольше узнать о человеческом теле.
Издание выглядело подозрительно потрепанным и старым. Коричневый переплет был заляпан. Листая пожелтевшие страницы, Корелл словно проводил осмотр собственного организма. Иногда он находил у себя симптомы болезней, о которых читал. Быть может, виной тому была сила слова и его не в меру развитое воображение. Или же он действительно лучше понимал, как чувствует себя на самом деле.
На этот раз Леонард быстро пролистнул страницы и остановился на нужной ему статье. «Эстроген, стероидный гормон… Содержится как в мужском, так и в женском организме, но в последнем в гораздо больших количествах… Проникает сквозь клеточную мембрану… воздействует на вторичные половые характеристики, как то: рост груди… ответственен за контроль над менструальным циклом… поэтому иначе называется “женским гормоном”».
Помощник инспектора ничего не понимал. Женский гормон? Зачем его, в таком случае, вводили Алану Тьюрингу? Должно быть, Корелл что-то перепутал или ослышался. Но нет, Тьюринг-старший повторил это слово несколько раз. И он-то ни в чем не сомневался. Итак, Алан Тьюринг получал дозы эстрогена. Но это же сумасшествие… Корелл почувствовал, как его захлестывает волна отвращения. Женский гормон… Разве не следовало сделать наоборот?
Леонард поднял глаза от книги и постарался успокоиться. Женский половой гормон… женский. Помощник инспектора имел весьма слабое представление о причинах гомофилии, но едва ли в их числе была недостаточная выраженность женского начала. «Дурочки» – так их называли. Тетя рассказывала об одной улице в лондонском Вест-Энде, где «Молли» – переодетые в женское парни – предлагали себя мужчинам. Если чего и не хватало гомофилам, так это мужественности, мужского гормона. Такого, чтобы способствовал, к примеру, росту бороды или волос на груди…
Тьюрингу же прописывали нечто прямо противоположное. Разумеется, и этому лечению имелось какое-то объяснение. Но таким вещам обычно предшествуют обширные исследования. И научное обоснование столь странного решения медиков, конечно, есть, просто Корелл пока не представляет себе картины в целом. «Скепсис, мой мальчик, побольше скепсиса, – любил повторять отец. – Большинство ученых только кажутся таковыми…» Но не настолько же… И потом, вряд ли они пичкали своим эстрогеном университетских доцентов.
Полицейский отвернулся к окну. Он вспомнил, как расстегнул пижаму Алана Тьюринга, вспомнил мягкую, женственную грудь математика, его изящные пальцы… Кореллу стало страшно. Он встал и подошел к столам, на которых лежали газетные подшивки. Теперь его интересовала пресса – статьи о гомосексуалистах в «Санди пикториал», о которых говорил Хамерсли. Там как будто было что-то и о деле Алана Тьюринга.
Но найти нужные номера оказалось не так просто. Корелл смотрел номера двух-трехлетней давности, цеплялся взглядом за заголовки. Нервничал. Чуть ли не рвал газетные страницы. Наконец почти сдался. Посмотрел на часы… и тут на глаза ему попался текст о лечении гомофилии. Так и есть, «Санди пикториал»… Статья была так себе, ни о чем, напыщенная и совершенно бездоказательная. Но она хорошо отражала общепринятые предрассудки.
Многие видели в гомофилии следствие морального разложения общества. Такое понимание отрицало ее биологическую обусловленность. «Очевидна распространенность гомофилии в среде интеллектуалов, – писал автор статьи, – что не в последнюю очередь объясняется специфической ментальной атмо-сферой частных школ. Ставить под вопрос общепринятые общественные ценности, от политической системы до сексуальной морали, с некоторых пор стало модой в известных кругах». Далее упоминался Гай Бёрджесс и группа Блумсбери[15], Королевский колледж и Тринити. Журналист обращал внимание на некоторые общие черты гомофилов и коммунистов. И те, и другие склонны к организации подпольных кружков и критике основополагающих общественных устоев. «Поэтому, – делал вывод автор статьи, – нет ничего удивительного в том, что геев так много среди красных». В качестве мер противодействия авторитетные политики предлагали ужесточение наказаний за гомофилию и общественное порицание.
15
Группа Блумсбери – группа английских интеллектуалов, писателей и художников, объединенная сложными семейными, дружескими и творческими отношениями. В кружок входили писательница Вирджиния Вульф, математик Бертран Рассел и др.