— Отрадно слышать, что у тебя есть новый друг. Но Собран… — Аврора осеклась, заметив, что губы ангела побледнели.
— Эта женщина для меня больше как домашнее животное, — холодно произнес Зас. — Однако среди старых и слабых моя сила — это нечто непристойное. Как могу я жить, не помогая хотя бы одному бедному созданию? Надо жалеть хоть кого-то или же всех. А раз уж я не могу жалеть всех и вся, то жалость моя попросту может испариться. Поэтому я выделяю ее понемногу. Кем бы я был без жалости среди вас?
— Прости, — сказала Аврора.
Для нее Зас стал просто кем-то, без кого ее друг испытывал боль. Самого ангела она успела позабыть.
Зас выбрался из коляски и поднял руку в собственном жесте, подражающем благословению Папы, — тогда же Аврора увидела у него на ладони розовые линии, оставшиеся после ручек авоськи. Пальцы сомкнулись, образовав кулак; ангел медленно опустил руку.
— Я приду двадцать седьмого июня, — обещал он и зашагал прочь сквозь толпу.
1863
VINIFIE[67]
Собран получил то, чего добивался угрозами и мольбами. На закате его, терявшего сознание от малейшего усилия, вынесли из дома на носилках трое мужчин и юноша: Батист, Антуан и Мартин с сыном. Собран смотрел на звезды, сжав губы в тонкую линию. Одеяла так плотно облегали его тело, что казалось, будто сыновья зашили отца в мешок.
«Ох и дурно мне будет назавтра… если я до этого завтра доживу», — подумал Собран и хотел уже пошутить вслух. Это ободрило бы сыновей, но сил сказать что-либо не нашлось.
Процессия пробиралась рядами виноградника Жодо на южном склоне холма, потом поднялась на гребень, откуда Собран посмотрел на далекие холмы, накрытые пленкой золотистого свечения.
Селеста велела сыновьям:
— А теперь вам надо идти. Ложитесь сегодня спать пораньше.
Сын Мартина утвердил на земле принесенный с собою стул — для бабушки. Селеста села, поправила шаль и кивком головы отослала мужчин.
Мартин подтянул одеяло к самому горлу отца. Собран покачал головой — он хотел сесть и закашлялся. Мартин с Батистом держали его, чтобы отец не упал, пока, содрогаясь, словно желая вырваться из рук сыновей, откашливал мокроту. Когда она вся отошла из легких, Батист вытер отцу губы платочком.
— Знаешь, что я думаю, отец? — сказал Мартин, поправляя Собрану ночной колпак и вновь подтягивая одеяло к подбородку. — С твоим кашлем эта затея — чистое безрассудство.
— Сегодня ты не умрешь, — пообещал отцу Батист. — Как бы удобно тебе это ни казалось. Еще неделю назад ты вовсю высказывал нам свое мнение — о чем точно, я даже не упомню. А вот дядюшка Антуан перед смертью полшда молчал и говорил, только если к нему обращались напрямую. Да и то безжизненно, сухо.
— Да-да… — отмахнулся Собран. Не нравилось ему, когда сыновья его чему-то учили. Уж лучше б бранились, чем придирались.
— Ступайте уже, — поторопила их Селеста.
Один за другим они поцеловали отца, последним шел внук — этот помедлил, из чего Собран заключил, что действительно плохо выглядит.
Собран на некоторое время заснул, но проснулся, когда Селеста стала зажигать лампу. Муж внимательно смотрел, как жена снимает плафон, чиркает спичкой и поджигает фитилек. В свете лампы Селеста казалась совсем еще девушкой, невинной, а ее волосы приобрели оттенок сахарных волоконец. Когда жена присела рядом, Собран спросил, не прихватила ли она настойку опиума.
Селеста достала из кармашка платья бутылочку и поднесла ее ближе к лампе, встряхнула. Внутри заплескалась густая коричневатая жидкость.
Собран вновь уснул и пробудился от позыва откашляться. Он хотел было перевернуться на бок, но собственная рука помешала — как барьер, как прутья детской кроватки. Тогда кто-то пришел виноделу на помощь, и Собран, откашлявшись, сплюнул мокроту на землю. Это как будто вернулся один из сыновей — нарядившись для выхода в город, в костюме, с прилизанными короткими волосами. Но когда глотка прочистилась, Собран уловил запах помады и чего-то еще… Снега. Собран обеими руками вцепился в руку, которая держала его.
Селеста что-то говорила Засу таким тоном, будто посвящала его в долгую тайную историю, о которой согласилась бы рассказать далеко не всякому:
— А у моего ангела крылья цвета вон тех ноготков. — И она указала на цветы, растущие вокруг пограничного камня. Затем поднялась, отряхнув колени. — Покину вас ненадолго. Присяду в сторонке, если вы изволите перенести мне стул.