Глубоко вздохнув, Селеста посмотрела Засу прямо в глаза.
— Божий ангел, — произнесла она, — я не показала Собрану эту часть письма не потому, что боялась мужниного наказания или не хотела причинить мужу боль. Я только не желала, чтобы Собран делился этой болью с баронессой. — Селеста кивнула, будто ангел согласно ответил ей: «Понимаю». Слегка встряхнулась и, надув губы, округлила глаза, точно девчонка, говорящая всем: «А я ни в чем не виновата». — Теперь выполни просьбу моего мужа, сделай, что обещал, — напомнила женщина.
Ангел наклонился к Собрану проверить, дышит ли тот. Ощутил на щеке легкое дуновение воздуха и, накрыв ладонью одной руки рот друга, пальцами другой руки зажал ему нос.
Собран не очнулся, не сопротивлялся. Зас отпустил его через пару минут — на крыльях ноздрей остались белые следы от пальцев.
Селеста уперла руки в поясницу, прогнулась.
— Света хватит. Лучше бы ему лежать тут при свете — ему и тебе. А я вернусь в дом и посижу до пяти. Потом разбужу сыновей.
Мадам Жодо стала медленно спускаться с холма Передвигалась аккуратно, хотя трость ей не требовалась. Покинув пределы виноградника, Селеста зашла в дом. В окне загорелся слабенький свет, а Зас развернул и стал читать письмо:
…дыханием ее смерти. Господи, помоги.
Пять лет, что я жил под твоей крышей, у тебя под защитой, я предавал тебя. Случались дни, когда я, недостойный, — но кто из нас не ошибается? — умолял Селесту нарушить клятву супружеской верности. Сейчас не смею просить ее о том же, однако не могу не признать, что она знает меня так хорошо и так легкомысленна сама по себе, будто бы ты знаешь обо всем и все ей дозволяешь. Вот мой самый большой грех — хитрое, лицемерное самооправдание. Селеста не в своем уме, и меня стоит вдвойне винить за страдания, с которыми она борется так упорно.
Я думал забыть свою любовь к Селесте, когда Алина Лизе подросла. Но Селеста мне не позволила. Алину убили точно так же, как я убил тех двух несчастных девушек. И сейчас, будто сумасшедший, я воображаю, будто это мне — кара Господня. Селеста хотела утешить меня после смерти Алины, я же — противился, не хотел снова впадать с нею в грех. И тогда, в последнюю ночь, что мы провели вместе в алузской таверне, Селеста, разгневавшись на меня, сказала, будто это она убила Алину.
Я не могу жить, рассказав тебе это. Боль, которую Селеста мне доставляет, больше не радует. Твоя жена обо всем догадалась, потому как знала мое слабое место, но я не могу позволить ей управлять мною.
Прости, Собран.
Зас снял плафон с лампы и поднес к фитилю лист бумаги. Чернила вспыхнули зеленоватым огоньком, и Зас держал письмо в руках, пока последний кусочек его не поглотило пламя и на землю не посыпались черные хлопья. Ангел очистил пальцы от сажи, прежде чем пригладить седые волосы на голове друга.
Зас поднялся на ноги, развернулся лицом к дороге. Забрехали собаки, послышался свисток паровоза вдали.
1997
CHATEAU VULLY L’ANGE DU CRUJODEAU[68]
Стоит чудесный день, пик туристического сезона. Трое англичан, прибывших на машине, глазеют на группу туристов в тени у автобуса: толстые, загорелые, с бычьими шеями, они кое-что да слышали о винограднике, на который приехали посмотреть в ходе тура. Водитель разговаривает с гидом (работником шато); она сейчас поведет туристов на экскурсию, потом устроит дегустацию, а после все двинут дальше, в Алуз, где в ресторане «Латерон» смогут распить прихваченное из шато вино.
Один англичанин спрашивает, можно ли ему с друзьями присоединиться к новозеландцам.
— Конечно же, — отвечает гид, — почему нет?
Затем она делает жест рукой молодому человеку в солнцезащитных очках, облокотившемуся на дверцу пыльного «рено».
— Вы тоже идите сюда, — зовет гид.
Думает, это еще один турист, а потому не спешит переходить обратно на французский.
Гравий хрустит под ногами туристов, но когда они останавливаются, то слышно, как жужжат пчелы среди лаванды и цветущего тимьяна. За воротами начинаются ряды виноградников, пологие холмы, лежащие по обеим сторонам шато, как сложенные крылья. Одним словом — порядок.
Гид рассказывает о филлоксере, поразившей виноградники Европы между 1863-м и 1890-м. В 1870-м местной лозе привили американскую, и только Кло-Жодо, лежащий в трех милях к югу от шато Вюйи, единственный сохранил изначальную чистоту.