— Найди ее на Небесах, Зас, — попросил Собран. — Ради меня найди.
Ангел разомкнул объятия и развернул Собрана к себе лицом.
— Ты хоть понимаешь, о чем просишь?! — проговорил он.
— Да, я прошу рассказать, как ей у Бога, — Собран заглянул в лицо ангелу и тут же почувствовал, как рука Заса рванула его за волосы. — Я знаю, тебе это ничего не стоит. Умоляю, найди ее ради меня.
Ангел поднялся во весь рост, уронив Собрана на землю. «Так и быть», — произнес он или что-то подобное, а может, не говорил ничего, но главное, Собран понял: ангел дает согласие.
Огромные крылья захлопали, подняв тучу пыли. Слезящимися глазами Собран следил, как Зас удаляется — летит в сторону дома, а затем витками поднимается в небо навстречу восходящему солнцу.
Закрыв глаза, винодел прокашлялся, встал на ноги и, снова открыв глаза, побрел к дому. Все мысли Собрана оказались заняты одним-единственным образом: ангел, стоящий перед ним во весь рост, раскрывший могучие крылья… Это видение затмило собой прочие воспоминания о Засе, преследуя Собрана весь следующий день и в дни после него — остаток лета, осень и зиму. Стоило виноделу закрыть глаза, как он видел солнце, отраженное от сияющих перьев, видел дорожки от слез на покрытой пылью безволосой груди, два бесцветных соска, перекрещенные полосы-подпись, белые губы на белом лице и глаза — бездонные и враждебные, словно море, на которое смотришь сквозь прорубь.
Собран будто влюбился. Он не мог выкинуть из головы образ ангела, да и не хотел, устал бороться с этой болью. И ему стало за себя стыдно. Все, что он знал об ангеле до того, позабылось.
1820
QUOI-QUE-CE-SOIT[15]
Ангел сидел на пограничном камне, скрестив перед собою крылья. Сидел он столь неподвижно, что, несмотря на ясный взгляд, бледная кожа наводила на мысль о хвори.
Собран надел выходной костюм, причесался, смазав волосы маслом, принес лучшего вина, какое смог отыскать.
Ангел долго колебался и наконец принял предложенный хрустальный бокал.
— В следующий раз, того и гляди, вынесешь сюда кресла, — сказал Зас.
— Мне по душе все как есть, — покраснел Собран.
— Сколько тебе лет?
— Тридцать. — Малиновый жар еще не сошел с лица Собрана. — А потому без кресел будем обходиться, пока мне не стукнет полсотни лет.
— Посади перечное дерево. Через двадцать лет оно вырастет достаточно, и ты сможешь все лето обедать за столом под его кроной с семьей и одну ночь пить вино со мной.
Селеста, погреб, дерево… Чего только не предложит мой ангел, подумал Собран. Он срезал печать с бутылки, вытащил пробку и, прижав большой палец к горлышку, придержал пену. Разлил напиток по бокалам, а бутылку наполовину врыл в землю, чтобы не упала.
Зас отпил вина и очень тихо произнес:
— Недавно я видел Николетту. Один раз. Я не спешил искать ее, чтобы новость о ней оказалась для тебя именно новостью. — Ангел помолчал. — Разумеется, это не значит, будто она счастлива и всем довольна. Она в раю, и все тут. Дочь тебя не забыла, она само терпение — будет ждать, пока не придет твой срок и пока не придет срок для Сабины. Николетта не тоскует, в ее сердце нет места для боли.
Зас говорил очень тихо и ровно.
— Не знаю, что Николетта переживает, а потому ничего тебе не скажу об этом, но сам я воспринял Небеса такими: когда Бог создал меня, даровал сознание, то я осознал славу и проникся благодарностью, ибо, благодаря Бога, я сумел отделить Его от своих чувств. А чувствовал я именно славу Господню, согласие и радость. Сердце человека устроено иначе. Детьми в утробах вы постепенно учитесь двигаться, а при родах переживаете потерю — вам нужны пища, тепло, вы хотите слышать биение сердца матери. Новорожденный чувствует сначала желание, потом предвкушение и любопытство. Человеческой душе не забыть своего первого рождения — оно соткано из потерь. Даже в раю, даже в благословении.
— Но Николетта счастлива, — нерешительно произнес Собран.
— Я уже сказал…
— Она счастлива. Пусть и не так, как ангел. — Собран пытался уяснить суть сказанного Засом.
— Я никогда не упоминал счастья, когда говорил об ангелах, — возразил Зас.
Собран пробормотал что-то в извинение, как будто ангел упрекнул его: мол, демонстрируя свою боль, винодел уничижает себя. Собрану стало стыдно, и он поблагодарил ангела за новость о дочери, за откровенность.