— Я вспоминаю его отца, как он, сидя в паланкине, пил бычью кровь на бойне в Корбиньи.
— А цвет у Поля хороший?
Озадаченная тоном вопроса и самим вопросом, Аврора взглянула другу в лицо.
Собран высвободил руку и отошел к столу, где стояли высокие мерные стаканы с вином. Собран посмотрел напиток на свет.
— Почему, вы думаете, я говорю «чисто», а после передаю бокал вам и спрашиваю, какого цвета вино?
— Я думала, вы хотите провести какое-нибудь забавное сравнение.
— После болезни я перестал различать цвета. Потому-то и спрашиваю, каков у Поля цвет — он Довольно полненький.
— Да, вы правы, он кашляет просто от возбуждения.
Собран сказал:
— Вы удивили меня, когда захотели перекреститься.
— Почему же? Я приседаю в реверансе на Рождество, на Пасху, на свадьбах и на похоронах.
— Предвижу, что на смертном одре вы пошлете за священником.
— Я не доставлю вам этого удовольствия, поскольку переживу вас. А ваша подруга знает, какой урон и-какую болезнь вам принесла?
— Это друг, а не подруга.
Аврора слегка поклонилась.
— Простите мне такое предположение. Думаю, это оттого, что я год провела в парижских салонах, читаю как романы, так и философские труды… и, в конце концов, я мирская женщина. Но жизнь моя на самом деле тиха и ограниченна.
Аврора посмотрела на друга, надеясь, что объяснением сумела задобрить (или же тронуть) его, ждала знака — кивка или улыбки, ждала без гнева, хотя что она могла подумать? Аврора тоже видела Собрана цветущим — десять лет назад он целый год ходил, сияя, будто влюбленный. Позже графиня сама полюбила его, а после смерти мужа видела, как Собран страдает — страдает от любви. Ходит замкнутый, беспокойный, с испорченной кровью. Но тогда он, тридцатилетний мужчина, был женат уже четырнадцать лет. Аврора видела это, заметила, запечатлела у себя в мысленном календаре как некое событие астрономической важности. Однако назвать друга лжецом не взялась бы.
— Может, вам стоит второй раз выйти замуж? — предложил Собран, — Вы еще молоды.
— Мне столько же лет, сколько было вам, когда мы впервые встретились, — ответила Аврора, скорее для того, чтобы напомнить другу о том времени, дать понять, что она знает.
Снаружи раздался визг, а затем — всплеск. Собран с Авророй устремились из погреба на свет. Винодел одной рукой выудил дочь из воды, второй удерживал Поля — тот всерьез намеревался спасать подругу. Аньес бормотала что-то бессвязное; ее белый передничек насквозь промок, позеленев от тины.
— Что теперь мама скажет? — пожурил Собран дочку, хорошенько встряхнув ее разок.
Аньес слегка вскрикнула, потом разревелась, будто смертельно напуганная, когда смысл папиных слов дошел до нее. Собран просто не знал, что делать — такого эффекта он не ожидал, — и отпустил дочь.
Аврора обняла девочку за плечи одной рукой и сказала, что фартучек недолго отстирать. Сейчас они пойдут в дом и отдадут его прачке, а ей — Аньес — подыщут что-нибудь сухое и чистое. В доме много одежды.
Графиня повела девочку к дому, на ходу зовя слуг. Поль шагал за ними — кашляя, он объяснял, что случилось: ненадежные ветки, наглый карп, маленькие девчонки, не умеющие держать равновесие. Аврора оглянулась на Собрана, взглядом предупреждая: придется вам, мсье Жодо, объяснять, почему ребенок так пугается материнского гнева.
Винодел, хмурясь, пошел следом за всеми.
1832
CLAIRET[30]
Светила луна. Холмы утопали в тумане, так что их верхушки казались островками. Было холодно, и Собран надел пальто. Он не принес с собой ничего, кроме теплой одежды, распятия и образков.
Зас принес вино — белое, как ни странно, хотя Собрану исполнилось уже сорок два года.
— Что, в Испании стало так много церквей? — спросил винодел.
— Дурак, — ответил ангел. Зас одним прикосновением ладони к горлышку откупорил бутылку — Выгони туман из пазух своего тела, отведав этого.
Он передал бутылку Собрану — они вновь вернулись к старой традиции пить из горлышка, сидя прямо на земле. Ярлык на бутылке был надписан вручную, а краешек донышка отколот, так что бутыль нельзя было поставить. Собран прочел надпись, угадав только дату розлива: 1828-й, год его безумия.
— Давай же, пей, потом скажешь, как оно тебе на вкус.
Перерожденный Собран оценивал все по недостаткам — так и это вино он определил как не блестящее, но хорошее; чего-то ему не хватило в самой его колыбели, в дубовой бочке. Оно походило на шабли. Виноград шардоне, только измененный. На вкус Собран почувствовал кремень, а проглотив — древесный дым. Точно, дым. Только не древесный.