Зас надел нить на шею. Зеленовато-черные, маслянисто поблескивающие жемчужины придали ангелу величественный вид. Или же все дело было в выражении лица Заса.
— Полагаю, мой пояс ты сохранил? — спросил ангел.
— Пояс с топазом, тигровым глазом и ляпис-лазурью? Помню, я снял его, когда мыл тебя, а после не видел. Все случилось так давно. Должно быть, его забрал он. Аврора последовала за ним до самых дверей, там же он бросил ей эту нить жемчуга. Но баронесса не говорила, чтобы он что-то забирал с собой.
— Наверное, пояс он все же забрал. На память.
— Или же твой пояс закопали.
Зас прижал нить жемчуга к губам, посмотрел на Батиста.
— Кажется, круг замыкается, я собираю все, что принадлежит мне. Похоже, не стоит больше приходить, Собран? — Вопрос прозвучал довольно грустно.
— Это почему же?
— Он похож на тебя… — сказал Зас, не глядя на Батиста, который стоял неподвижно и внимательно слушал разговор отца с бывшим гувернером, — когда тебе было сорок. Когда ты пришел к пограничному камню, весь украшенный печалью и сожалением, открыв шрамы, оставленные у тебя на лице снегами России, опираясь на трость, с белым, застегнутым до самого верха воротничком и с распятием. В ту ночь ты был само ледяное негодование. Ты сказал: «У меня к тебе вопросы. Можешь ответить на них, а затем убирайся и более не приходи».
— И что ты ответил мне, Зас? — спросил Собран, потому что почти ничего не помнил, только свой гнев — да и то слабо. Отчетливо Собран помнил лишь, как ангел сидел на пограничном камне, закрывшись крыльями.
— Я спросил, обдумал ли ты все хорошенько?
— Как я мог? — Собран еще на шаг приблизился к ангелу и положил ладонь ему на щеку. — Ты не оставишь меня навсегда только потому, что Батист похож на меня? Больше ты его не увидишь. Он не сможет сторожить меня, да и я не инвалид и не дурак.
— Я все-таки должен, — ответил Зас, и, к удивлению Собрана, по его щеке скатилась горячая слеза. — Ну почему он похож на тебя? Я бы и по сей день был единым целым, если бы не напоминал никого. Сходство есть грех. Оно грех.
Зас отвернулся от Собрана и принялся искать ботинки, сорочку, пиджак. Челюсть у Батиста отвисла, стоило ему увидеть спину ангела, окаймленную первыми лучами рассветного солнца.
Отыскав сорочку и пиджак, Зас надел их и попросил Собрана:
— Ничего ему не рассказывай. Это и моя история тоже, не хочу ею с ним делиться.
Эти и предыдущие слова прозвучали так обиженно и раздраженно, что Собран ощутил смесь нежности и страха за ангела, с которой просто не знал, что делать. Тогда он произнес как можно спокойнее:
— Я снова увижу тебя. — Посмотрел Засу в спину, когда он шел к раскрытым дверям. — Мы еще встретимся!
— Да, — ответил Зас и выпрыгнул наружу.
Батиста пошатывало. Собран взял сына за руку и отвел к креслу у камина, усадил.
— У него перья на спине… — пробормотал Батист, стуча зубами.
— Видел бы ты крылья — упал бы в обморок, — успокаивая сына, произнес Собран, — Аврора однажды видела их в действии, говорила потом: они как два зеркала, смотрящих друг на друга. В них страшная божественная симметрия.
1859
SERVIR FRAIS[63]
…Этой зимой я прибыл к соляному куполу в Турции. За последнюю четверть века они увеличили объем-добычи соли на несколько тонн в год. Испарительные пруды занимают целые акры земли, их края — горки из спекшейся грязной соли — по ночам обозначены факелами. Я решил отыскать тайник, где прятал медные сосуды, в которых таскал воду в преисподнюю, и нашел на его месте трубу, уходящую в соль. Пошел вдоль нее до озера и спросил у одного из рабочих, зачем она здесь. Бригадир отвечал, что бей, владеющий этой землей, нанял английского инженера, дабы он построил трубу для откачки воды из озера. И — нет, он понятия не имеет, куда труба отводит пресную воду. Куда-то под землю…
1860
SLEEPINESS[64]
В мае Собран приехал в Шалон-на-Соне на крестины третьего ребенка внучки, первого правнука. Почувствовав себя дурно, он слег — Селеста, Сабина и последние незамужние дочери Сабины ухаживали за ним, ни на минуту не оставляя одного. Из этого Собран заключил, что болен он серьезно. Когда основной приступ боли миновал, винодел стал мало-помалу возвращаться к жизни — женщины беспокоили его только время от времени: взбивали подушки, подкладывали «утку» под костлявый зад или усаживали на постели — покормить с ложки бульоном.
Тех, кто не приходил, Собран стал забывать. Из виду не пропадала только троица: жена, старшие дочь и внучка. Сыновья входили строем, но из всех только Мартин опустился на колени у постели отца и заплакал. Батист принес отведать бокал «Шато Вюйи д’Анж дю крю Жодо» — поднес его к отцовским губам, и Собран ощутил морозную свежесть. Потом Собрана будто сжало и вытолкнуло из тела. Со всех сторон его окружило занавесом, а после чернота сменилась бирюзой, и винодел будто бы выплыл на поверхность озера — взглянуть на горы, увенчанные шапками снега, изрезанными чернотой скал и зеленоватыми прожилками сверкающего на солнце льда. Но место это было не для него, и Собран вернулся обратно в плотный мир, не столько в тело, сколько к воспоминаниям, предпочтениям и любви к тем, кого он пытался при себе удержать.