«Вася придет через полторы минуты, — устало подумал Штирлиц, закрыв глаза. — Не Вася. Вольф. Какой, к черту, Вася?! Нельзя позволять себе даже в мыслях называть его Васей... Ну и что мы сделаем — даже вдвоем — за то время, которое нам отпущено? Нельзя, чтобы Дориана увезли в Берлин. Черт, отчего так болит желудок? Эти бесы в кабаках здесь легко продаются, могут сыпануть какой-нибудь гадости проклятому немецкому дипломату, который никак не соглашается подвербоваться ни к грекам, ни к мексиканцам... Самые могучие разведки мира! Зуд в простате, а не разведки, а ведь как суетятся... Кто, интересно, через них работает? Мои шефы из СД или Лондон? Или Париж? Или?.. Гробанут ведь за милую душу от чрезмерного энтузиазма...»
Штирлиц открыл один глаз и посмотрел на часы. Прошло полторы минуты. В дверь постучали. Штирлиц поднялся и негромко сказал:
— Входите. Не заперто.
Он сказал это по-итальянски: о том, что вокруг него вертелись «римляне», он написал в свое время официальный рапорт Лерсту и получил его санкцию продолжать встречи. На всякий случай, пока они с Вольфом не ушли в комнату и не включили музыку, здесь, возле лестничной площадки, стоило соблюдать осторожность.
Вольф был в больших очках и в берете, гладко обтягивавшем его шевелюру; голова поэтому казалась лысой. Он специально подбривал виски очень высоко, чтобы сохранялась эта иллюзия, когда приходил из отряда, где была рация, в Бургос.
Они обменялись молчаливым рукопожатием и пошли в комнату, окна в которой были забраны толстыми деревянными ставнями — даже днем здесь поэтому бывало прохладно.
Вольф выслушал Штирлица молча, тяжело нахмурившись.
— Это страшно, — сказал он. — Я уж не говорю о том, что в Берлине бедняге Дориану будет крышка...
— Эмоциональную оценку я бы дал более конкретную, — хмыкнул Штирлиц. — Нас с тобой ожидает аналогичная крышка. Какие предложения?
— Никаких.
— Смешно выходить на связь с центром только для того, чтобы сообщить им эту новость. Надо выходить с предложениями.
— Выкрасть Дориана можно?
Штирлиц отрицательно покачал головой.
— Даже если мы пойдем на риск устроить нападение на твою контору?
— Когда Хаген почувствует, что вы одолеваете, он пристрелит Дориана. Кофе хочешь?
— Нет. Воды хочу.
— По-моему, у Клаудии нет холодной воды. У нее всегда есть холодное тинто1.
— Угости холодным тинто.
— Сейчас схожу на кухню.
Штирлиц убавил громкость в старинном граммофоне, но Вольф остановил его:
— Пусть играет, я люблю это танго.
Штирлиц вернулся через минуту с холодным глиняным кувшином и двумя стаканами.
— Смотри, — сказал Штирлиц, — этот высокий граненый стакан похож на...
— Да... Только у нас из таких пьют водку...
— Слушай, а в Барселоне есть немецкий «юнкерс»?
Вольф долго пил красное вино. Он делал маленькие глотки, глядя при этом на Штирлица, и тот заметил, как в уголках четко очерченного рта его товарища появилась улыбка. Вольф поставил стакан на стол, достал из кармана платок, вытер грани так, чтобы не остались следы пальцев, закурил и сказал:
— Ты чрезвычайно хитрый человек.
— Ну и как ты оцениваешь это мое качество?
— Я оцениваю его самым положительным образом, несмотря на то, что ни в Барселоне, ни в Мадриде «юнкерсов» у республиканцев пока нет...
Прага, 1934
Борцов спросил:
— Вы проверились?
— Что, что? — не понял Пальма.
— Никто за вами не шел?
— Так я же спросил на пресс-конференции, могу ли я вас навестить, и все слышали ваш ответ.
Борцов перевел шкалу приемника на другую станцию — передавали последние известия из Вены.
— Это все верно, — сказал он, медленно стягивая через голову галстук, — только выходить вам отсюда придется с саквояжем, в котором лежат деньги, много денег, и провозить их вам придется через границу — нелегально, вот в чем вся штука. Сунут вам провокацию тут — что тогда?
Пальма усмехнулся:
— Мне говорили, что ваши люди очень боятся провокаций в демократических странах.
— Где-где?
— Ну, здесь... На Западе...
— А вы не боитесь?
— Не боюсь.