— Ох, дорогой мой Блез, неужто ты покинул меня, не дождавшись благословения?
Аббат преклонил колена у ложа и взял холодную руку.
От прикосновения брат Блез вновь открыл глаза.
— Так легко ты от меня не отделаешься, Уолтер.
Его губы еле шевелились.
Аббат перекрестился и опять уселся на табурет. Но руку Блеза не отпустил. На миг она как будто потеплела. Или же, — вдруг подумалось аббату, — это из его собственной руки утекает жизнь?
— Приступим же отче, — подобающим образом обратился Блез к аббату. Потом умолк, на минуту будто утратив нить мысли. И снова повторил.
— Приступим. И, когда возвратится брат Гальфрид, я буду готов исповедаться.
Блез замолчал и улыбнулся, но лицо его за ночь настолько исхудало, что улыбка показалась оскалом.
— Гальфрид притащит охапку отточенных перьев и целый фолиант пергамента, чтобы хватило на целую эпическую поэму. У него дар, Уолтер
— Но не к монашеской жизни, — ответил аббат, целуя орарь и надевая его на шею. — И даже не к священству.
— Может, он ещё удивит тебя, — заметил Блез.
— Гальфрид ничем меня не удивит. Всё, что он делает, проистекает из остроумия, а не мудрости, из гибкости ума, а не веры.
— Тогда, быть может, ты удивишь его.
Блез молитвенно сложил руки и на миг уподобился каменному гизанту[3], вырезанному на крышке гробницы.
— Я готов, отче.
Начальные слова таинства принесли успокоение им обоим, напомнив обо всём, что они делили в жизни. От звука открытой Гальфридом двери аббат вздрогнул, но Блез, без дальнейших уверений, начал свою исповедь. Пока он говорил, голос его звучал всё громче.
— Если это грех, я искренне раскаиваюсь в нём. С того времени минуло уже более тридцати лет, но не проходит ни дня, чтобы я не вспомнил это и не задумался, верно ли тогда поступил.
Я состоял духовником короля Дейфеда и его семьи, получив этот приход, ибо являлся королевским отпрыском, пусть и рождённым не с той стороны одеяла — моя мать была из скромнейших прислужниц королевы.
При дворе короля я жил в довольстве, ибо он благоволил всем своим бастардам, а имя тем было легион. Законных же чад у него было лишь двое: хнычущий бледнолицый сын, который, даже воссев на троне, ведёт себя не лучше, чем в детстве, и дочь непревзойдённой прелести.
Блез закашлялся и аббат подсунул ему под спину руку, чтобы приподнять поудобнее. Недужный старец обратил взор на Гальфрида за столом в дальнем углу.
— Ты ведь записал всё это?
— Да, брат.
— Прочти мне. Последнее, что написал.
— …и дочь непревзойдённой прелести.
— Превосходно. Но не бери в голову — это было поразительно, поскольку её матушка была изрядной фурией. Что ж удивляться, если король, мой отец, предпочитал других женщин. Впрочем, Гальфрид, пиши, как пожелаешь. Слова недолго и переменить, лишь бы не переменился смысл.
— Можете на меня положиться, брат Блез.
— Он-то может, а я не стану, — вставил аббат. — Пододвинь-ка стол поближе. Будет и светлее, и слышно получше, и Блезу не придётся напрягать силы.
Гальфрид сдвинул дубовый стол на середину комнаты, где слова умирающего слышались яснее.
Когда он закончил, Блез заговорил вновь.
— Она была его наперсницей — малышка Эллин, со скромной улыбкой и кротким нравом. Кротким нравом? Да, такова была её личина, показываемая миру. Но Эллин отличалась ещё и дьявольским упрямством, если дело касалось дорогих её сердцу вещей.
Ещё до рождения она была обещана женской обители Святого Петра, обещана собственной матерью, которая, подарив королю наследника, тосковала по дочери. Все его побочные отпрыски были мальчиками, отчего у королевы лишь сильнее разгоралось желание родить дочь.
Когда Эллин появилась на свет, королева тотчас же раскаялась в своём обете, ибо дитя было чисто и прекрасно. Взамен ребёнка в церковь отослали кольца, серебряные подсвечники и семь чаш из кованого золота. Добрые сёстры вполне удовольствовались этим и не стали напоминать про обет.
Но когда Эллин выросла настолько, чтобы говорить сама за себя, то решила исполнить материнское обещание. Хоть отец и мать умоляли её, а, вдобавок и аббатисса уверяла, что отправляться в монастырь вовсе не обязательно, Эллин своему решению не изменила.
Я был в то время и её духовником, не только лишь короля. По его просьбе я прибавил к мольбам родителей и свои. Я любил Эллин, как не любил никого на свете, ибо она была прелестной малюткой с острым умом, который притупился бы в монастырском заточении. Предполагалось, что она скорее прислушается ко мне, которого прозвала «Плешиком», чем к любому другому. Но это дитя устыдило меня, ответив: «Отчего ты, посвятивший всю свою жизнь Богу, просишь меня не поступать так же?» Такая отповедь убедила меня, что она права, ибо я пошёл в священники ради выгодности, а не верности. Однако слова Эллин направили меня на путь, ведущий к ней.