«Великая культурная революция», великое шествие были «учебными сборами» целого поколения людей нашей республики, которым никто не мешал. Они сформировали это поколение совершенно непохожим на молодежь восьмидесятых годов ни по моральной стойкости, ни по темпераменту. Кое-кто назвал целое поколение хунвэйбинов «затравленными волками». Эта точка зрения вполне удовлетворяет злорадные чувства ненависти, но не совсем правильная. В конечном счете они тоже оказалась пострадавшими в этой революции. Нет никаких убедительных аргументов и логики в том, чтобы все огромные злодеяния взвалить на их плечи. Хунвэйбйны, взяв на себя все испытания, своими действиями доказали, что «культурная революция» была бессмысленна. Те люди в Китае, которые серьезно проводят контридею «культурной революции», хунвэйбинов выделяют особо. Основные претензии они предъявляют к их главарям за жестокость.
Когда пассажирский поезд выскочил на мост через реку Сунгари, я невольно прильнул к стеклу и стал смотреть за окно вагона. В тот год Сунгари замерзла поздно. Остров-отмель посередине реки был покрыт неправдоподобно чистым белым снегом. На воде не было ни малейших волн, казалось, что медленно ползет готовая вот-вот застынуть магма. Хлопья снега, коснувшись воды, исчезали, не оставляя от себя никакого следа.
Отпечатки ног на берегу реки очень редки, он выглядит совсем заброшенным.
Мне показалось, что там чего-то недостает и спросил об этом хунвэйбина нашей школы, который заимствовал мне свое пальто:
— Ты взгляни на берег реки, тебе не кажется, что там чего-то не хватает?
Он тоже прижался к оконному стеклу, стал смотреть на реку и подтвердил мое предположение:
— Действительно что-то исчезло.
И тогда многие из пассажиров, прильнув к окнам, стали всматриваться вдаль.
— Что исчезло? А где скульптуры лебедей, которые стояли перед дворцом молодежи?
— Да, пропали все скульптуры, которые были на берегу реки!
А какие они были изящные и как украшали берег!
За два месяца, пока мы — харбинские хунвэйбины — скитались на чужбине, все скульптуры на берегу реки были разбиты и сброшены в воду.
Это не оставило никого равнодушным, все оживленно стали обсуждать это событие.
— Черт возьми, это точно сделали не наши хунвэйбины!
— А ты видел? Вполне возможно, что именно наши же харбинские друзья и уничтожили их!
— Если харбинские хунвэйбины могли поехать в чужие земли, то почему хунвэйбины из других мест не могли приехать в Харбин и учинить погром? Нам отплатили той же монетой!
— Можно громить «четыре старых», но не все же подряд! Скульптуры лебедей отнесли к «четырем старым»?
— А те гуанчжоуские «пять козлов» считаете тоже относятся к «четырем старым»? Разве их тоже не разбили вдребезги ?
— Черт возьми! Несколько хубэйских хунвэйбинов при расставании со мной наказывали обязательно сфотографироваться на фоне скульптур лебедей и прислать им снимки! Разбили! Где теперь сфотографируешься?!
— Это называется: «не разрушишь — не создашь!».[53]
Поезд уже проехал мост, а в вагоне по-прежнему шли пустые дебаты. Выходило так, что если бы только эти люди в то время были в Харбине, то они решительно не допустили бы, чтобы те красивые скульптуры лебедей были разбиты и сброшены в Сунгари. А я думаю, что если бы эти парни в то время были в Харбине, то все равно прекрасных скульптур не миновал бы злой рок. Возможно, они расколотили бы их своими, руками. Слова «бить», «громить», «разбивать» во время «культурной революции» повсеместно отражали настроение людей. Можно сказать были основным мотивом революции. Не бить или мешать другим людям бить, наоборот, могло рассматриваться как «отсутствие усердия». Любая вещь только потому, что она красивая, в те годы в большинстве случаев была несовместима с понятием «революция». Всегда умели отыскать самые правильные «революционные» обоснования, чтобы уничтожить ее. Даже рисунки и скульптуры цветов и птиц, насекомых и рыб.
Четыре иероглифа в словах станция Харбин уже были заменены на иероглифы «город Алеет Восток». Поезд под музыку песни «Алеет Восток» вошел в город «Алеет Восток», что, как известно, всегда вызывает у людей определенные чувства и эмоции. Мои эмоции были предельно просты — они отражали те чувства, которые испытывает человек, возвратившийся домой, независимо от его названия — станция Харбин или город «Алеет Восток».