— На желтом доме есть какие-нибудь интересные дацзыбао?
— Быстрей пошли, посмотрим, там расписали, как живет Н.!
— Да? Тогда сейчас поужинаю, и можно будет сходить!
— Сейчас как раз кто-то наклеивает новые дацзыбао, если ты поужинаешь и потом пойдешь, то едва ли уже увидишь!
— Тогда я не буду ужинать!
Родителям живших в нескольких переулках семей не однажды приходилось хватать за руки или за уши своих детей — учащихся младших и средних школ, мальчиков и девочек — и утаскивать домой, жестоко избивая и предупреждая их, чтобы больше не читали дацзыбао на желтой многоэтажке. Боялись, что мальчики и девочки из тех дацзыбао наберутся всякой дряни. Но даже побои не приносили пользы. Мальчики и девочки после избиений с трудом меняли «дурные привычки».
Каждый раз, когда я проходил мимо желтого дома, всегда хотелось остановиться и почитать те дацзыбао. У меня семнадцатилетнего юноши, были очень смутные представления о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной вроде бы что-то знал и вроде не знал, чувствовал, что, раз это тайна, то стыдно интересоваться. В глубине сознания копошилась зависть. Так как в романах не пишут о том, что бывает между мужчиной и женщиной, а в дацзыбао пишут, и поскольку те мужчины и женщины не персонажи из романов, а персонажи, которые живут в желтой многоэтажке (к тому же, если я захочу, то, когда он или она будет входить в дом или выходить из него, могу безнаказанно крикнуть что угодно ему или ей, плюнуть в лицо ему или ей), то я могу косвенно получить моральное и даже физиологическое удовлетворение. Я часто читал их с душевным трепетом и покрасневшим лицом.
В те годы я сильно увлекался стихами. В стихах юношей, как и в их снах, часто: проявляются признаки психологии Фрейда. Я всей душой мечтал стать большим поэтом. Я начал создавать стихи, в которых боготворил красивых женщин. В дневник записывал строки, кричащие о неразделенной любви.
Я почитал одного провинциального поэта средних лет, проживавшего в желтой многоэтажке. Купил два тома его стихов. В провинции он был известен эмоциональными стихами. Он определенно был подвержен влиянию шлягеров запада, трескотни и витиеватости. Стихи о любви писал очень вульгарно. Недавно я прочитал стихотворение «Звуки, оставляемые снегом» и подумал, что лирика о любви у него приближается к этому стандарту.
Однажды на стене желтой многоэтажки появилась разоблачающая его дацзыбао. Это были копии более десятка чувственных писем к жене в пору любви, написанных в стиле лишу.[21] Бросающийся в глаза заголовок гласил: «Посмотрите на отвратительный облик поэта».
Те стихи официально не публиковались, но я несколько строк из них помню по сей день:
Если бы я был девушкой и сегодня какой-нибудь поэт в таких стихах выразил ко мне любовь, то наверно, тронул бы мое сердце, но в то же время не вызвал бы восхищение стихотворением, в те годы такие заурядные стихи как раз обеспечивали блестящую победу на ниве любви.
Как много его поклонников в тот день переписывало их для себя! Слово «грудь» было подчеркнуто красной жирной чертой, напоминая людям, что «отвратительный облик» вовсе не безответственная болтовня. Я тоже переписал. И тоже подчеркнул слово «грудь». В течение многих дней после этого иероглифы, обозначающие «грудь», часто вставали в моем воображении, трансформируясь из иероглифов в определенную форму. Когда я встречался с женщинами мой взгляд невольно пробегал по их груди.
С тех пор я перестал поклоняться этому поэту, однако частенько читал те стихи, переписанные с дацзыбао. Культ исчез, а психологически я не почувствовал ни малейшей потери. Наоборот, на душе стало как-то легко.
Позже, переходя улицу, я однажды встретил его. Он уже совсем поблек, лишился манер, присущих поэтам, упал духом. Когда он проходил мимо меня, я громко назвал его имя. Он остановился, повернулся, в замешательстве посмотрел на меня. Я презрительно тоже посмотрел на него. Как будто я известный поэт, а он учащийся средней школы, мечтающий стать поэтом.