Крошечное личико наркома сморщилось.
— Ради такого пустяка вы побеспокоили народного комиссара внутренних дел? Мало ли кого куда сажают, а я должен вмешиваться?
Надо было видеть его в эту минуту. Он важно восседал в кресле: чтобы ему было удобно, я заранее подложила диванные подушечки. Я села к нему на колени, обняла, мальчик-нарком от удовольствия запыхтел.
— Дорогой, у меня надежда только на вас! Вы мой самый верный товарищ, проверенный временем. Или я ошиблась?
Ежов потеплел, он снял телефонную трубку, набрал какой-то номер:
— Говорит Н. И., жду у аппарата. Вогау, псевдоним Пильняк, Борис Андреевич, год рождения 1894, писатель.
По коротким ответам поняла, что справку навели. Он положил трубку, озабоченно посмотрел на меня.
— Неважные дела у вашего творца. В производстве находится уголовное дело, обвинение очень серьезное, вам опять придется давать свидетельские показания. После установления его вменяемости Пильняка будут судить.
— Н. И., помогите мне с ним встретиться!
Ежов пронизывающим взглядом посмотрел на меня.
— А что я получу взамен?
— Доброе отношение на вечные времена.
— Кроме этого?
— Все, что захотите.
— Люблю конкретный разговор.
— Когда я сумею увидеть Пильняка?
— Завтра я заеду за вами в 9 утра.
Старое Загородное шоссе. Когда-то эта больница именовалась «Канатчиковой дачей». До революции здесь тоже находились умалишенные. При Советской власти больницу реконструировали, присвоили ей имя русского психиатра профессора П. П. Кащенко. Каменные, сложенные из красного кирпича двухэтажные корпуса. У главного входа нас встретили народный комиссар здравоохранения СССР Каминский [2], главный врач больницы Каганович, зав. отделениями. Дежурный врач доложил:
— Больной Вогау-Пильняк находится в приемном покое, в кабинете для обследования.
— В. А., я пойду с вами, — сказал Ежов.
— Позвольте мне пойти одной.
Каминский твердо:
— Пильняк тяжело болен, он страдает хроническим маниакально-депрессивным психозом. В настоящее время у него реактивное состояние, которое наступило после сильного приступа. При беседе должны присутствовать зав. отделением и лечащий врач, иначе свидание не состоится.
Ежов резко, почти крича:
— Вы отказываетесь подчиниться наркому внутренних дел?
Каминский испуганно заморгал глазами:
— Николай Иванович, я выполняю свой долг.
Небольшая комната, три стула, тумбочка, столик, на
нем графин с кипяченой водой, служебный внутренний телефон. Санитары с военной выправкой привели Б. Пильняка.
— Садись на стул, не бойся, перестанешь буянить, тогда не тронем. Пойми сам, для чего нам зря руки марать о твою рыжую харю, — нравоучительно проговорил жердеобразный рябой санитар.
— Назовите свою фамилию. В каком отделении работаете? — потребовал Ежов.
— Посторонним называться не положено. За неподходящее поведение в момент отправим больного в отделение и никаких гвоздей.
Ежов посерел, в нем закипела злоба:
— Пригласите ко мне наркома и главного врача больницы!
Санитары растерялись. Пильняка на несколько минут увели в другую комнату.
— Товарищ начальник, — сказал рябой санитар, — на нас нечего серчать! Мы завсегда в отпуск подрабатываем. Сами-то служим в милиции, в уголовном розыске.
Я отказывалась верить тому, что слышала: медицина и милиция?! Побагровевший Ежов сделал Каминскому выговор.
— Санитаров-милиционеров немедленно рассчитайте! Запишите их фамилии, имена, домашние адреса, телефоны! — приказал он.
Пильняк отсутствующим взглядом посмотрел в окно, мне показалось, что он прощался с жизнью.
— Боренька, вы меня узнали?
Бывший писатель опустил глаза. Обросший, небритый, лохматый, он производил отталкивающее впечатление, от него неприятно пахло.
— Борис Андреевич, я пришла вас проведать!
— Неужели вы еще не поняли, что я обречен? — произнес он медленно, с трудом подыскивая слова. — Мне два раза делали пункцию, в спице сломалась иголка. Фамилия врача — Конина. Мне прописали страшнейшие уколы — серу или сульфазол. Вливание делают в ягодицы, боль нестерпимая, температура поднимается до 40°. Меня держат в отделении с буйными, многие из них уголовники, схватившие на воле сифилис, туберкулезники. Самая ужасная пытка, когда ремнями привязывают к койке и ненормальные, по-настоящему больные люди мочатся тебе в лицо. Если можете в чем-нибудь помочь, попросите, чтобы скорее расстреляли. Не хочу тюрьмы, как огня, боюсь концентрационного лагеря, пыток, уколов, побоев. Верочка, я перестал быть человеком. С животными так не обращаются, вот вам и эпоха социализма!