Словом, Лафайет оставался явно незримым, по выражению Пон-де-Веля в «Наказанном фаге».
Сколько людей в наше время славятся лишь кстати произнесенными речами и достаточно бойким языком, заменяющим иные доблести. Так, покойный кардинал д’Эстре не хватал с неба звезд, но, тем не менее, завоевал славу умного человека благодаря своему умению порой говорить уместные слова.
Госпожа де Курсийон была красивая и в высшей степени жеманная женщина; она не позволяла ничему, тем более клевете, затронуть свое доброе имя и держалась с мужчинами с твердостью каменного истукана. Как-то раз эта особа беседовала с вышеупомянутым кардиналом, которому было в это время по меньшей мере девяносто лет; он воодушевился от прелести дамы, сказал ей об этом с необычайной любезностью и даже попытался поцеловать ее руку; она отдернула руку, напустила на себя важный вид и окинула старца суровым взглядом.
— Ах, сударыня, сударыня! — промолвил он. — Будьте осторожны, вы слишком щедро расточаете свою немилость.
Дама ничего не поняла: она была очень глупа. Надо быть дурочкой, чтобы щеголять своей неприступностью, коль скоро вы наделены красотой богини.
Тот же самый кардинал рассказал нам довольно забавную историю о неком сельском священнике, которого он знал.
Добрый кюре воспитывал крестьянского ребенка и дал ему имя Раймон. Когда священник был доволен мальчиком и хотел его похвалить, он звал его Раймончиком.
А этот Раймон был обжорой, даже когда его называли Раймончиком; он поедал фрукты в саду, и кюре все время бранил его, чтобы отучить от этой скверной привычки.
Однажды утром, перед службой, кюре прогуливался, собираясь с мыслями, и увидел Раймона, забравшегося на лозу мускатного винограда и всласть поедавшего ягоды. Священник, захвативший своего питомца с поличным, с размаху ударил его плеткой и приказал следовать за ним в церковь, чтобы прислуживать ему во время мессы. Взбешенный Раймон подчинился, но дал себе слово отомстить.
И вот кюре начинает службу:
— Dominus vobiscum[19].
Ответа не последовало.
— Dominus vobiscum, — повторяет раздосадованный священник. — Отвечай, Раймон.
Снова тишина.
— Dominus vobiscum. Отвечай же, Раймон.
— Et cum spiritu tuo[20], проклятый обманщик!
Эти слова прозвучали на всю церковь.
Кардинал, рассказавший этот анекдот, очень нас развеселил. Я заметила, что служители Церкви — прекрасные рассказчики, когда они стары, умны и много повидали на своем веку. В подобных случаях им присущи особое благодушие и снисходительность, оправдывающие любые человеческие недостатки.
Зато мне не приходилось слышать более скверной рассказчицы, чем некая англичанка, которая повидала полсвета и привезла из каждой страны кучу непомерных притязаний. Эту даму зовут леди Монтегю; она долго жила в Константинополе, и когда с ней заводят об этом речь, можно умереть от тоски: приходится кусать себе локти, чтобы не зевать. Черт бы побрал эту зануду! Прямая противоположность ей — г-жа Жоффрен: она ничего не знала, но была восхитительной рассказчицей. Ее дочь, г-жа де ла Ферте-Эмбо, похожа на Монтегю, разве что она менее образованна и чуть более глупа. Эта особа без умолку рассказывала о дарах своей матушки философам и ее расходах на них.
— Ах! — говорила она. — Мне приходится тратить более ста тысяч своих кровных экю на поддержку «Энциклопедии» и ее сотрудников. Матушка отдала бы им все, будь она жива.
Несомненно, госпожа Жоффрен занималась неблагодарным трудом. Взять хотя бы польского короля Понятовского, которого она кормила и холила, когда он жил здесь и был бедным дворянином; как только поляк взошел на престол, он пригласил эту даму ко двору, чтобы в свою очередь ее принять. Странное зрелище являла собой эта довольно заурядная мещанка, опекавшая образованных людей и даже коронованных особ. Чего только не увидишь в наше время!
Я, конечно, хорошо знала то, что принято называть светом: весь двор, хотя я там совсем не бывала, весь город, людей, которые были заметны и продолжают оставаться заметными, а также литераторов и художников; мне очень хочется поскорее разделаться с этими последними, сверяясь сегодня с моими записями, а затем скорее продвигаться вперед. Время не терпит; в моем возрасте человек не уверен в завтрашнем дне.
Вот почему я решила встретиться с Пироном, о котором столько слышала; он один утверждал вопреки мнению целого света, что г-н Вольтер — посредственный человек, и я находила его суждение весьма своеобразным. Вольтер боялся Пирона и избегал его: в самом деле, никому не удавалось сочинять такие эпиграммы, как этому сыну аптекаря. Он осыпал ими философов, а также Академию.