На днях маршал привозил ко мне свою жену. Мы с ним одного возраста, но он меня переживет. Этот человек не страдает никакими недугами, он лишь чуть глуховат, совсем немного. Мы говорили о трех царствованиях, свидетелями которых оба были.
— Ах, сударыня, это так: мы видели три монархии, не говоря уж о том, что они отнюдь не похожи одна на другую. В эпоху первой все молчали; в пору второй говорили шепотом, а при нынешней говорят во весь голос.
В нескольких словах этот человек точно обрисовал суть дела.
Я пишу теперь лишь время от времени в зависимости от того, что происходит вокруг меня. Вот событие, которое занимало весь город, и я считаю, что оно представляет угрозу для будущего. На Рождество двое молодых солдат пришли в какой-то трактир, сняли номер и заперлись в нем. Они написали там несколько писем неизвестно кому. Один из солдат отнес их на почту и вернулся; между тем другой писал завещание и последнее письмо с обращением ко всем: оно должно было остаться после них.
Этот солдат заявлял, что он и его товарищ, будучи убеждены в том, что нет ни Бога, ни загробной жизни, и устав от этой жизни, решили добровольно положить ей конец.
Жизнь принадлежала только им, и они могли распоряжаться ею по своему усмотрению, ибо на том свете им ни перед кем не надо было отчитываться. Самоубийцы прощались со своими товарищами, а тем, кто томился на земле, желали проявить мужество и последовать их примеру.
Их смерть произвела на общество большее впечатление, чем все сочинения Вольтера, Гельвеция и господ безбожников. Вот первые жертвы их философских взглядов, и не исключено, что у них найдутся последователи. О! До чего же грядущая эпоха чревата происшествиями и бедствиями![23]
По-моему, на это нечего ответить; факты красноречивы и говорят сами за себя.
XLIV
Вчера у меня состоялась встреча с человеком, о котором сейчас идет много разговоров и который гораздо лучше своей репутации, как он говорит в одной из пьес, прочитанных им мне; по-моему мнению, эта пьеса — орудие, которое направлено против нас и из которого мы сами же и стреляем, ибо это сочинение рвут друг у друга из рук, и у пьесы было уже почти столько же приключений, как и у ее автора, а этим немало сказано. Понятно, что я хочу рассказать о Кароне де Бомарше. Пусть об этом человеке говорят что угодно — я же от него в восторге. Бомарше полными горстями разбрасывает вокруг нас дерзости; не мне осуждать его за смелость, ибо я считаю эти дерзости вполне оправданными; просто он слишком умен, и все не могут ему этого простить. Его либо травят, либо превозносят до небес: третьего не дано. Вольтер сказал мне о Бомарше:
— Он так же умен, как и я, но у него больше отваги, отсюда его дерзость. Если бы я говорил все, что думаю, мы были бы на равных.
Я думаю, что он прав. Однако у Бомарше больше пыла, нежели у Вольтера даже в пору его молодости. Он очень влюбчив и полон страсти; возможно, он в большей степени мужчина, так как обладает крепким здоровьем, а наш патриарх всегда жил лишь вполсилы.
Я снова возвращаюсь к Бомарше.
Мне очень хотелось с ним познакомиться, но я не знала, как это устроить, ибо вокруг меня его только бранили. Бомарше обвиняли во всех смертных грехах. Он якобы был отравителем, вором, дуэлянтом, бесстыдником, лжецом и клеветником — целый набор тому подобных характеристик! Все наперегонки старались высказаться о нем похлестче. Поэтому мне пришлось действовать тайно, чтобы добраться до насмешника и не навлечь на себя негодования своих знакомых.
Я привлекла к поискам Вьяра; он нашел кого-то из окружения дочерей короля, у которых Бомарше хорошо принимают; этот человек встретился с ним и каким-то образом сумел внушить ему мысль напроситься ко мне в гости. Вьяр как истинный секретарь старой дамы стал проявлять несговорчивость. В конце концов он дал себя убедить и назначил просителю день и час, когда у меня никого не бывает.
Бомарше приехал. Его голос сразу же меня очаровал; мне захотелось прикоснуться к лицу гостя, и я решила, что у него правильные черты, а если в его глазах столько же блеска, как в его словах, они должны быть весьма выразительными.
Я сразу же завела с ним разговор о «Севильском цирюльнике», которого видела в театре, о «Женитьбе Фигаро», с которой страстно желала ознакомиться, а также о его тяжбах и арестах, которым он подвергался — словом, о его врагах и обо всем дурном, что о нем говорят. Бомарше оказался столь же остроумным, откровенным и дерзким, как и его «Мемуары против Гёзмана». Больше я ничего не могу сказать.
23
Не угодно ли приверженцам новых умений и дарованных нам ими благодеяний потрудиться сопоставить этот отрывок из мемуаров г-жи дю Дсффан с различными новостями из ежедневных газет. В ту зл о п о л у ч н у ю эпоху намеренное лишение себя жизни было столь редким явлением, что все общество было потрясено самоубийством двух несчастных солдат. Сегодня, когда мы избавились от страшного гнета, лежавшего на нас тяжким бременем, сегодня, когда мы движемся вперед и пожинаем бесчисленные плоды этого хваленого прогресса, не проходит и дня, чтобы газеты не сообщали о четырех-пяти самоубийствах, до которых никому нет дела.