После вечера, проведенного в Со, после того как я стала свидетельницей горя г-жи де Парабер и множества других событий, у меня некоторое время не было никаких известий о моем звездном друге. Он ждал, когда я его позову, и не мог превозмочь свою робость — для мужчины 7-7759 это серьезный недостаток, почти такой же страшный порок, как бедность. И то и другое сводят на нет все попытки преуспеть в жизни.
Однако на этот раз робость была обречена на поражение, и Ларнажу предстояло первым приблизиться к цели, которая впоследствии… Однако, если угодно, не будем забегать вперед.
Как-то раз мне уже с утра было скучно — я страдала этим недугом с ранних лет своей жизни. У меня возникло желание провести весь день в одиночестве за городом и быть ближе к природе, чтобы в тишине предаться раздумьям. Я прибегаю сейчас к модному ныне лексикону: «природа» и «раздумья» — два главных слова нашего времени. Руссо и другие философы ввели их в обращение; посмотрим или, точнее, другие посмотрят, куда все это нас заведет.
Итак, я решила посетить дом, выставленный на продажу в Виль-д’Авре, и поехала туда в сопровождении одного лишь чрезвычайно бестолкового слуги; я не собиралась ничего покупать, но мне нужны были какая-то цель и какой-то предлог для прогулки.
Стояла чудесная погода; я наняла экипаж, взяла с собой кое-какие съестные припасы, надела соответствующее платье и дала себе обещание приятнейшим образом провести время.
Прибыв в Виль-д’Авре, я оставила карету на постоялом дворе, где моего лакея усадили за стол для слуг; я же отказалась от угощения и отправилась осматривать окрестности; вскоре я углубилась в лес — с корзинкой в руке и с собачонкой, бежавшей впереди сквозь заросли; меня можно было принять за какую-то горожанку на отдыхе.
Клянусь вам, я прыгала, резвилась вместе с Амадисом, распевала всякие песенки, какие только помнила, и брела неведомо куда. Да и какое это имело значение?! Мне очень хотелось развеяться и забыть о неприятностях, порожденных придворной и столичной жизнью, и, подражая пастушкам, я собирала цветы. Вольтер, которому я рассказала о своей вылазке, посвятил мне по этому случаю прелестные стихи, но я по своей рассеянности потеряла их или, скорее, их у меня украли. Но хуже всего то, что, вопреки своему обыкновению, я не сняла с них копии.
После двухчасовой прогулки у меня разыгрался аппетит, и я вспомнила о взятых с собою съестных припасах. Я принялась искать красивое и чистое место с густой и мягкой травой — словом, там должно было быть все, что могло порадовать взор и доставить блаженство.
Все это я нашла рядом с ручьем, под сенью огромных дубов; мне приходят на память несколько строк из стихов великого человека; жаль, что я забыла остальные:
Не помню, что было в стихах дальше, однако теперь вы имеете законченное представление об этой сцене.
Я открыла свою сумку и приступила к трапезе. Но все мои попытки разрезать холодного и весьма аппетитного цыпленка оказались тщетными. Дело в том, что я так и не научилась резать птицу. Господин дю Деффан страстно любил подобное занятие, и я против этого не возражала, а впоследствии славный Вьяр категорически не разрешал мне брать на себя такие заботы. Поэтому я была очень неловкой и посмеивалась над собой вслух. Амадис сидел напротив и не сводил с меня глаз, ожидая своей доли; вероятно, он мысленно потешался надо мной. Ах! Если бы мы могли знать, о чем думают собаки!
Я расхохоталась и начала рвать птицу зубами, как вдруг, к своему великому удивлению, услышала, что кто-то вторит моему смеху; подняв голову, я увидела… двух очень красивых молодых людей, одежда которых указывала на род их занятий; один из них смеялся от души, а другой рассматривал меня, затаив дыхание.
Человек, который оставался серьезным, был мне знаком. То был Ларнаж.
— Госпожа маркиза! — пролепетал он, будучи вне себя от изумления.
А обо мне и говорить нечего! Разве я надеялась увидеть здесь своего друга? Тем не менее встретить его в лесу было гораздо естественнее, чем встретить там меня.
Я растерялась, застыв с цыпленком в одной руке и куском хлеба в другой перед этими молодыми людьми; между тем незнакомец продолжал хохотать, а Ларнаж пребывал в еще большем замешательстве, чем я, если такое вообще было возможно.
— Господин Ларнаж! — воскликнула я наконец.
— Ах, сударыня, что с вами приключилось? — спросил он.