Рамон молчал в замешательстве. Он чувствовал себя уязвленным. С трудом овладев своими чувствами, молодой священник произнес с привычной холодностью:
– Я не аббат Опандо. Я новый приор, отец Рамон. Рамон Монкада. Произошла ошибка, хотя не думаю, что это может вам повредить.
Из-за занавеса не доносилось ни звука. Казалось, девушка перестала дышать.
Во время тягостной паузы Рамон ощутил непонятную пустоту в сердце, к которому совсем недавно словно прикоснулось что-то легкое и светлое. И вдруг голос незнакомки зазвучал снова:
– Вы никому не расскажете?
– Конечно нет. Существует тайна исповеди.
– Существует множество тайн, которые доводят до сведения других людей, невзирая на клятвы!
– Я не знаю вашего имени и не спрашиваю его.
– Достаточно рассказать настоятельнице, о чем я говорила, и она сразу меня узнает.
Рамон отметил, что слово «настоятельница» было произнесено с явной неприязнью.
– Я не скажу, – повторил он.
– Простите! – чуть помедлив, прошептала девушка. – Спасибо за то, что вы меня выслушали.
После произошло нечто невероятное. Наверное, это был порыв – вряд ли девушка отдавала себе отчет в том, что делает! Она просунула свою тонкую руку с узкой ладонью сквозь прутья решетки, под занавесом и протянула ее Рамону. Тот отпрянул, точно его взору предстало нечто такое, чего он никогда не видел и даже не мог вообразить! Выпростанная из широкого белого рукава нежная ладонь с изящными пальцами была протянута к нему – девушка словно предлагала своему собеседнику что-то невидимое.
Как бы то ни было, Рамон имел дело с вопиющим нарушением правил, потому он торопливо отпустил ей грехи. Послушница поспешно убрала руку, но не торопилась уходить.
Поколебавшись, Рамон произнес:
– В следующий раз я обязательно дам вам ответ.
Выслушав еще несколько тусклых исповедей, Рамон покинул конфессионал. Ему казалось, что с тех пор, как он вошел в исповедальню, прошла вечность.
На обратном пути он размышлял о таинственной незнакомке. Без сомнения, эта девушка не создана для жизни в монастыре, о чем он должен ей сказать. В то же время следует добавить, что, пока человек не обратит свои помыслы к Богу, он будет жалок, где бы ни находился и что бы ни делал. Нужно забыть обиды и думать о своей душе.
А перед мысленным взором Рамона вновь и вновь вставала картина: живая белая человеческая рука, внезапно появившаяся среди мрака исповедальни! Интересно, как выглядит эта послушница? Должно быть, она очень молода и, вероятно, красива!
Разумеется, он не рассказал об этой странной исповеди ни единой живой душе. В последующие дни Рамон посетил несколько госпиталей и приютов, находившихся в ведении монастыря: он слышал, что так всегда поступал аббат Опандо. Случалось, настоятель даже работал там наравне с простыми монахами, не гнушаясь забот о самых тяжелых больных. Еще Рамон провел с братией несколько духовных бесед. И все это время молодого приора не покидали воспоминания о тьме исповедальни и о взволнованном девичьем голосе. Он понимал, что ждет новой встречи с таинственной незнакомкой.
В следующее воскресенье он встал очень рано, с явным удовольствием сотворил все положенные молитвы и уже собирался выходить, когда ему объявили, что его ждет аббат Опандо.
Рамон немедленно проследовал к настоятелю. Аббат принял приора в своей келье. Он сидел в старом деревянном кресле и выглядел озабоченным и серьезным.
– Вы когда-нибудь слышали о Союзе соглашения?[17] – с ходу начал он.
Рамон покачал головой.
– А о его руководителях – принце Вильгельме Оранском, графе Эгмонте и адмирале Горне?
Рамон пожал плечами.
– Вот-вот, – со вздохом произнес аббат Опандо и замолчал. Он сидел, подперев лицо рукой, и в его неподвижном взгляде были вопрос и тревога.
– Нам что-то угрожает? – спросил Рамон.
– По-видимому, да. Не могу сказать, насколько это серьезно, но… В некоторых городах народ освобождает кальвинистских[18] проповедников. И это еще не все! Начались иконоборческие выступления, погромы церквей, нападения на католических священников.
– В Амстердаме такого нет?
Аббат развел руками.
– Сегодня, может, и нет, а завтра… Народные волнения – не стоячая вода, исподволь подтачивающая камень, а бурный поток, сметающий все вокруг!
– А как же инквизиция? А испанские войска?
Аббат Опандо бросил на него странный взгляд.
– Вам бы этого хотелось? Насилия и крови?
– Мне – нет. Я священник. Но нас должен кто-то защищать, разве не так?