Германн рывком сел на постели и зажег свечу. Из внутреннего кармана сюртука он достал колоду, купленную днем в лавке. Отыскав в колоде даму пик, поднес поближе к свету. Карта смотрела равнодушно, надменно сжав пурпурные губы.
– Мой черед, – сказал Германн тихо, с ненавистью вглядываясь в нарисованный лик. – Всего лишился через тебя: карьеры, денег, душевного равновесия; едва ль не жизни самой. Теперь же и ты заплатишь. И на том свете не будет тебе покоя, когда отниму у тебя то, что тебе дорого было на этом.
Карта оставалась бесстрастной. Бессмысленно глядели уставившиеся в одну точку глаза, надменно выгибалась шея.
– Даже и у такой чертовой ведьмы, как ты, имелись слабости сердца, – прошептал Германн почти что со страстью. – Знай же, что не пощажу из них ни одной. И племянник твой, и воспитанница пострадают вскоре от моей руки – и проклинать за это до скончания веков будут тебя.
Свеча вдруг затрепетала. Германн выпрямился и стал жадно смотреть в темноту, будто ждал, что оттуда вот-вот появится кто-то. Но никто не шел. Он потушил огонь и снова лег.
К утру ему удалось забыться сном.
Проснулся он почти к полудню. Тетка известила, что Желихов уже ушел, и Германн мысленно порадовался этому. Отказавшись от завтрака, он попросил перо и бумагу и снова закрылся в комнате.
Еще через час он со всей любезностью попрощался и тоже покинул дом.
Когда Томскому доложили о посетителе, он не поверил своим ушам:
– Как? Какова, говоришь, фамилия?
Лакей повторил.
– Из себя непредставительный, да и одет неважно. Пришел пешком. Швейцар не знал, пускать или нет, да тот сказал, что хороший знакомый. Прикажете от ворот поворот?
– Нет, нет. Проси!
Томский бросил так и не разрезанный роман и перевязал пояс халата.
Лакей ввел визитера.
– Германн! А я и не поверил, что это ты. – Томский шагнул навстречу, не понимая толком, как приветствовать нежданного посетителя. – Так ты уж… – вышла заминка. – Поправился? Вот славная новость.
– Поправился, – с улыбкой сказал Германн.
– Славно, славно, – повторил Томский, не зная, что еще сказать. – Тимофей, неси-ка чаю!
Германн стоял, все так же странно улыбаясь и машинальным движением потирая руки.
«Денег пришел просить, – подумал Томский. – Надо бы половчее свернуть эту канитель».
Он уже жалел, что согласился принять неудобного знакомца. О чем с ним и говорить-то теперь было? Не былые же лихости вспоминать… Да и к слову, никогда не водилось между ними особенной дружбы…
– Ну, что ты сейчас? Восстановился ли в части?
– Нет, не восстановился, – коротко ответил Германн. – Я теперь имею другие намерения.
Он замолчал. Казалось, он вовсе не был заинтересован в поддержании беседы. Тимофей внес чай.
Томский принялся было излагать сведения об общих приятелях, но Германн слушал невнимательно.
– А Нарумов получил наследство, – рассказывал Томский. – Вышел в отставку и заделался покровителем искусств. Да, собственно, не всех искусств, а преимущественно балетного… и балетных.
Он засмеялся, и Германн, спохватившись, посмеялся вместе с ним.
– А что Лизавета Ивановна? – спросил он вдруг, с отсутствующим видом вертя в пальцах ложечку. – Где она сейчас?
– Какая Лизавета Ивановна? – озадачился Томский.
– У твоей бабушки, графини ***, кажется, была воспитанница…
– Lise? – удивился Томский. – Она вышла замуж. Ей сыскалась хорошая партия, сын бывшего управителя grand-maman [15]. По слухам, они живут счастливо… А ты разве был знаком?
– Шапочно, – ответил Германн. – Но, впрочем, был бы рад продолжить приятельство. Я сейчас, фигурально выражаясь, подбираю нити прошлого. Обхожу, как видишь, всех знакомых… Не разодолжишь ли адресом?
– Да у меня и нет его. – Удивление Томского росло.
Неожиданно он припомнил, что одно время поддразнивал Лизу каким-то влюбленным в нее инженерным офицером и что об этом офицере рассказывал ему впервые именно Германн… и рассказывал так неравнодушно, что он даже сам навлек на себя подозрения в романтических намерениях…
– Нет, погоди, – тут же передумал Томский. – Должен быть адрес. Она писала мне несколько раз. Вспомнить только надо, где он у меня обретается…
Он подошел к бюро и принялся рыться в бумагах.
Германн сидел неподвижно, задумчиво скользя глазами по комнате. Взгляд его упал на стоящую поодаль раскрытую коробку с парой новехоньких дуэльных пистолетов.
– Хороши! – одобрительно сказал он.
– Что? – Томский оторвал от бумаг голову. – А! Утром только доставили. Вчера купил на Невском у Куракина.
– Это Лепажа?
– Да, – ответил Томский рассеянно, перебирая пачку конвертов. – Ты осторожней с ними, я зарядил один… Нашел!
Записав адрес, он вручил его Германну, предупредив напоследок:
– Но только не знаю, захочет ли она тебя видеть. Я слышал, они замкнуто живут.
Он нарочно сказал «они», желая вновь подчеркнуть семейное счастие Лизаветы Ивановны.
– Ничего, – благодарно кивнул Германн, закрывая крышку футляра и принимая листок. – И не надо, коли не захочет… Знаешь, а у меня ведь дело к тебе, Paul.
«Ну, добрался наконец», – облегченно подумал Томский. Ему хотелось побыстрее покончить с неприятным визитом.
– Изволь. Какое ж дело?
Герман посмотрел на него пристально, словно оценивая. Произведя какие-то мысленные расчеты, он качнул головой:
– После скажу. Я зайду к тебе еще. Пустишь?
– Зачем же после? – пробормотал Томский. – Лучше бы сейчас… Впрочем, как знаешь…
– Я в пятницу в такое же время, – сухо произнес Германн, точно не спрашивал дозволения, а отдавал распоряжение. – Будешь ли дома?
Получив утвердительный кивок, он незамедлительно откланялся, и Томский не особенно усердствовал его удерживать. В присутствии Германна ощущал он чрезвычайное стеснение, даже робость. Отчего-то при взгляде на улыбающееся лицо незваного посетителя в душе шевелилось нечто тяжелое, холодное… какое-то словно бы предчувствие. «Пустое!» – сказал себе Томский, обругав себя за глупую мнительность. Какое тут могло быть предчувствие, добавил он мысленно, с какого бока… Он велел Тимофею убирать чашки и направился на половину жены, все еще мысленно посмеиваясь над собой.
Пропажи одного из лепажевских пистолетов он не обнаружил ни в тот день, ни на следующий.
3. Пиковый интерес
Лизавета Ивановна разбирала покупки. Две пары перчаток, три аршина французских блондовых кружев [16], вердепомовые [17]ленты с цветочным тиснением – приказчик в галантерейной лавке не напрасно расстарался сегодня перед покупательницей.
Миловидная быстроглазая горничная принесла запечатанный конверт без почтового штемпеля. Обратного адреса тоже не значилось.
– От кого? – удивленно спросила Лиза.
– Молодой человек приходили. Лично в руки наказали отдать.
На лице горничной читалось любопытство. Лиза отослала ее из комнаты и распечатала конверт.
Письмо не содержало обращения или приветствия.
«Все это время я только и делал, что думал о Вас», – бросилось в глаза Лизе, и кровь отлила у нее от щек. Ей показалось, она узнала почерк.
Она бросила листок на стол, будто боясь замараться. Потом подобрала снова.
– Немыслимо! – прошептала она. – После всего он еще осмеливается писать мне.
На миг в ней возникло намерение сжечь письмо, не читая, но внутри она знала, что не располагает такой твердостью духа.
Сохраняя внешнее спокойствие, она доразобрала свертки и прошла в спальню. Там, затворив за собой дверь, она снова поднесла листок к глазам.
Письмо было преисполнено одновременно страсти и почтительности. Германн искренне сожалел, что в своем помрачении доставил Лизавете Ивановне столько горя, что послужил косвенной причиною скоропостижной кончины ее покровительницы. «Я был так увлечен идеей разрешить единым разом вопрос финансового благополучия, что отбросил все благоразумие. Нехватку средств я полагал тогда единственным препятствием, отделявшим меня от достижения окончательного счастия, о котором я, как и любой преисполненный романтического пыла безумец, только и мечтал денно и нощно. Соблазн быстрого обогащения одолел меня почти без борьбы. Теперь-то я понимаю, что и впрямь был тогда безумен – ведь после моего ужасного поступка надежда на счастие оказалась навсегда для меня потерянною…»