— Я совершил непоправимый грех, отец. Я не исполнил свою епитимию.
— Какова твоя епитимья?
— В день Успения посетить собор. Епитимья за… гордыню и греховные помыслы.
— Это не непоправимый грех, — голос отшельника был совершенно спокоен, белая, удивительно белая рука его потянулась и тронула Кретьена за плечо. — День еще не окончен. Идем, христианин, я отведу тебя в церковь.
— …Входи, христианин. И веди своего коня. Пока еще можно.
Кретьен ступил на порог. И не говори, что никогда не слышал о таком. Развалины давней церкви — еще не стремящейся вверх, а по-древнему низкой. Частый приют для отшельников. Они строят свои кельи в боковых приделах, используя остатки каменных стен, некогда обрушенных — войною или страшной бурей, — а в алтаре служат мессы, когда к ним приходят верные.
Эта церковь была из серого местного камня, невысокая, длинная. В дальнем конце — алтарь. Сбоку галерея отгорожена стеной, сплетенной из веток.
Отшельник безмолвно принял у Кретьена поводья Мореля, увел коня куда-то вбок. Копыта громко простучали по мокрому камню. Крыша местами обвалилась, и дождь лил прямо на потрескавшиеся плиты пола, омывал обломок круглой колонны, указующий в темные небеса… Но над алтарем часть полукруглого свода уцелела, и там горел свет. Кретьен преклонил колено и перекрестился, а потом пошел на этот огонь. С волос его и с плаща стекала вода и капала на пол. Вот, Господи, вот, Дева Мария, Матерь Христова, я пришел, как обещал. Простите меня, отпустите грехи вольные и невольные. Я не хочу их, нет, я хочу быть Твоим.
Горели не свечи — откуда свечи у отшельника — нет, какое-то масло в глиняных плошках. Алтарь застлан белым покровом, над ним — самодельное грубоватое распятие, а вот дарохранительницы нет. Амвон пуст, на нем лежат только сухие листья. Их вообще много здесь — нанесло, видно, ветром через пролом в стене, и они то и дело тихо шуршат, перелетают по плитам под дыханием сквозняков.
…Церковь внезапно показалась Кретьену очень большой. И света в ней будто больше, чем могут дать два жалких огонечка. Я здесь был, я уже был здесь раньше, подумал Кретьен отчаянно, изо всех сил стараясь вспомнить — и тут сзади ему на плечо легла рука.
Отшельник стоял у него за спиной, строгий и спокойный, очень прямой. Плащ его тоже был мокрым — потемнел от воды, длинный, очень ветхий, весь в заплатах. Глаза под капюшоном казались совсем темными.
— Эта церковь… — голос его гулко отозвался в камне, а ветер гудел за стеной, — она очень древняя. Говорят, во всей Бретани нет старее ее. Говорят, она старше старейшего из франкских королей.
— Отец… — (я не могу его так называть, ему же всего лет тридцать с небольшим. Я хочу называть его иначе) — знаете ли вы, какому святому она посвящена?..
— Святому Алану. По-вашему — АлИну.
(О, Боже мой… Оно все уплотняется. Что бы это ни было, оно совсем стягивается вокруг меня.)
— А кто… — голос Кретьена звучал как-то со стороны, словно исходил не из его собственных уст. — Кто таков этот святой?..
— Король Алан, родич Иосифа Аримафейца, был первым Королем Грааля.
— Королем… чего?
Он уже не говорил — шептал. И тем громче прозвучал стальной, высокий голос отшельника, который, поднимая светильник на уровень лица, движением головы и плеч откинул капюшон.
— Грааля, христианин. Того, чему ты служишь. Неужели, fratre[18], ты до сих пор не узнал?..
Молодое, длинное, строгое, удивительно безмятежное лицо. Волосы — сплошная светящаяся седина. Очерк губ — как у человека, имеющего власть говорить.
— Теперь… Узнал.
— …Ты готов, fratre? Ты долго шел, но всему есть пределы.
— Готов — к чему?..
— Войти в Круг. Стать одним из нас.
— Одним из… вас?
— Прийти, куда шел. На всякий вопрос есть ответ, всякой жажде, что от Господа, есть утоление. Смысл пути — в том, чтобы разбиться о цель. Готов ли ты?..
…Он долго смотрел в глаза рыцарю, облаченному в белое. Совсем белое, только на груди — алый крест. А рыцарь смотрел на него, и глаза его были не черными, нет — карими, окруженными темными ресницами, и Ален внезапно увидел его таким, каким тот был в детстве. Потому что некогда он был ребенком, как и всякий человек — нет, он не бессмертен, просто жил очень долго, и у него есть имя, и он Кретьену брат. Человек той же породы, птица того же оперенья, которая зовет в стаю того, кто считал всю жизнь, что его порода вымерла столетья назад. Или просто — не жила никогда.
— Готов ли ты? Мы… ждем тебя. Ты увидишь… то, чего искал. Хочешь ли ты?