— Удивительное дело! — рассеянно пробормотал Гиппиас. — Помню я ведь эти стихи.
— Но к чему же все свелось? — вмешался разъяренный Адриен. — Где же награда за эту верность?
К чему все свелось? Разве что к тому, что все забава для поэта! Разумеется, перед нами высокий пример верности его подруги, которая целых три дня не издает ни единого звука, оплакивая убитого. По-моему, это-то и привлекает Ричи.
— Пусть будет по-твоему, милый Адриен, — отвечает Ричард и показывает дяде распускающиеся почки лиственницы, в то время как они едут по молодому зеленеющему лесу.
Мудрый юноша был сам не свой. Чтобы воспитанник его мог после прежнего неистовства своего сразу впасть в это идиллическое спокойствие, казалось ему совершенно невероятным.
— Взгляни-ка на этого старого дрозда, — в свою очередь вскричал он и попытался воспроизвести его пение: — Какая же это славная комедия! Не правда ли, мы умеем носить маску, милый Фиеско[72]? Генуя будет завтра нашей! Подождите только, пока поезд тронется — здорово! здорово! здорово! Победа все-таки за нами! Неплохие стихи, правда, Ричи, мой Люций Юний[73]?
— Ты ловко подражаешь дрозду, — сказал Ричард, посмотрев на него ласково и кротко.
Адриен пожал плечами.
— Поразительной ты все-таки силы человек! — воскликнул он, подтверждая тем самым, что Ричард взял верх над ним; Ричард спокойно его поблагодарил — с этим они и приехали в Беллингем.
На станции они увидели Тома Блейза; он был одет по-праздничному: на нем был парадный жилет, шейный платок, а на голове красовалась касторовая шляпа, и он смотрел свысока на Тома Бейквела, который приехал раньше своего господина и привез багаж. Том Блейз тоже направлялся в Лондон. Сходя с лошади, Ричард услышал, как Адриен сказал баронету: «Чудовище, сэр, как видно, собралось в путь за Красавицей», — но не обратил на эти слова никакого внимания. Неизвестно, услыхал ли эти слова Том Блейз, но достаточно было одного взгляда Адриена, чтобы сбить с него всю спесь, и он тут же ускользнул куда-то в угол, где ему легче было дышать в той одежде, которую беллингемские портные всемерно старались приблизить к существующей моде, и где он не чувствовал себя скованным взглядами людей благородного звания, с которыми он порывался соперничать. Баронет, леди Блендиш и Адриен не стали сходить с лошадей и попрощались с Ричардом из-за ограды. Юноша пожал каждому из них руку одинаково любезно и сдержанно, чем заслужил одобрение Адриена, по достоинству оценившего его манеры. Подошел поезд, Ричард вслед за дядей поднялся в один из вагонов.
Не приходится сомневаться, что настанет время, когда, читая описание борьбы, которую разум ведет с Фортуною и парками, люди воспримут это как подлинную картину нынешней жизни; и облик ученого-гуманиста, который благодаря своему неусыпному вниманию отстоял Систему от напора этих буйных сил, предстанет во всем своем величии, хотя пока что он и сидит верхом на лошади этим чудесным мартовским утром и с грустной улыбкой глядит, как любимец его, воплотивший эту Систему въяве, прощается с его опекой и, не проявляя при этом ни горячего желания, ни явной неохоты, едет, чтобы в течение двух недель самостоятельно попытать счастья. Убежден, что публика, с нетерпением ожидающая пролития крови и увенчания славой, презрительно смотрит на то, какое значение я придаю столь мелким происшествиям, столь заурядной сцене. Придут другие, которым будет дано увидеть работу этого простейшего механизма, которым шелохнувшаяся соломинка даст ощутить мартовский ветер тогда, когда того нет и в помине. Тем ничто не покажется тривиальным, ибо перед глазами у них будет стоять невидимое нами противоборство, которое обступает жизнь нашу со всех сторон и чьи черты — кивок головою, улыбка, наш собственный смех — непрерывно подвержены переменам. К тому же они смогут убедиться, что в действительности все связано воедино: в мгновение ока трогается поезд, и становятся явными сплетения тысяч человеческих жизней. Они увидят связующие звенья всех происходящих событий и не будут удивляться так, как удивляются наши недалекие современники тому, что из малого родится великое.
72
Фиеско Джованни Луиджи, граф Лаванья (1523–1547) — генуэзский патриций, руководитель заговора, который он организовал с целью захвата власти. В трагедии Ф. Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» (1783), из которой Адриен цитирует, слегка перефразируя, реплику Фиеско, последний изображен коварным честолюбцем, рядящимся в тогу республиканца, чтобы привлечь ревнителей свободы, но одновременно притворяющимся беспутным искателем развлечений, чтобы усыпить бдительность властей.
73
Луций Юний. — Согласно легенде, Луций Юний Брут, основатель Римской республики, первый римский консул (509 до н. э.), в юности притворился слабоумным, чтобы усыпить подозрительность своего дяди Тарквиния Гордого, убившего его отца и брата и завладевшего их богатством.