Сколько в женщинах благородства! Она совсем обессилела, ей было трудно идти. Я отвез ее туда, где мы с тобой встретились. Подумай только, Рип! Она опустилась передо мной на колени. Я даже и мечтать не мог о таком счастье — так она была хороша в эту минуту. Глаза ее были полны слез; она подняла их, и они светились, ее темные брови сомкнулись, словно это сомкнулись страдание и красота, и ее дивные золотистые волосы упали ей на плечи, когда она поникла в моих объятиях. Можно ли было терять такое сокровище? Разве мало было одной этой мысли, чтобы на все решиться? Я подумал о дантовской Мадонне, о Магдалине с картины Гвидо[78]. Неужели это грех? Не вижу я в этом греха! А если и есть грех, то он на моей душе! Клянусь тебе, у нее нет ни единой греховной мысли. Я вижу ее душу насквозь! Что же, мне перестать ее любить? Кто осмелится мне это сказать? Перестать ее любить? Но в этом же вся моя жизнь! Видеть, как она подняла свое прелестное личико, как она тянулась ко мне, когда стояла передо мной на коленях; у меня все время перед глазами локон ее волос, упавший на грудь.
Риптону хотелось услышать о ней еще. Погрузившись в эти воспоминания, Ричард умолк.
— Ну хорошо, — сказал Риптон, — а что же теперь будет с этим парнем?
Герой наш снова предался созерцанию светящихся снежных ветвей. На вопрос этот он ответил не сразу.
— С этим парнем? Так это же ведь Том Блейз — сын нашего старого недруга, Рип! Со стариком мы сейчас живем в мире. Не знаю я, куда он делся.
— Боже ты мой! — воскликнул Риптон. — Неужели мы опять ввяжемся в какую-нибудь историю с Блейзом? Совсем мне это не по душе!
Ко всем этим чувствам Риптона вожак его отнесся безучастно.
— Да, но представь себе, что он встречает поезд и видит, что ее нет? — спросил Риптон.
— Я все это предусмотрел. Этот болван поехал на Юго-восточный вокзал вместо Юго-западного. Теплом и радостью веет как раз с юго-запада!.. Я все это предусмотрел, друг мой, Рип. Мой верный Том дожидается его там, он сделает вид, что повстречал его случайно. Он скажет, что не видел ее, и посоветует ему оставаться в городе и выйти встречать ее завтра, а потом послезавтра. У Тома на этот случай припасены деньги. Парню надо же ведь будет посмотреть Лондон, понимаешь, Рип! Он же его никогда не видел. В нашем распоряжении будет несколько хороших деньков на свободе. Ну, а когда старик Блейз об этом проведает… то что из того? Все уже будет совершившимся фактом! Она моя! Да к тому же пройдет целая неделя, прежде чем он узнает. Мой Том перехитрит того Тома, ха-ха! — Герой наш рассмеялся, что-то припоминая. — А что ты на это скажешь, Рип? У отца моего есть ведь особая Система, и в отношении меня он руководствуется именно ею. Ведь когда я прошлый раз приезжал в Лондон, он возил меня к одним своим знакомым — Грандисонам, — и что бы ты думал? Одна из их дочерей, совсем еще юная, довольно милая девочка, презабавная, и он хочет, чтобы я дожидался, пока она подрастет! Прямо он мне об этом не говорил, но я-то знаю. Знаю, что у него на уме. Кроме меня никому его не понять. Я знаю, что он меня любит и что он один из лучших людей на свете, но вообрази только! Маленькая девочка, которая еле достает мне до локтя. Смешно, не правда ли? Слыхал ты когда более нелепую историю?
Риптон решительно поддержал его, сказав, что это и в самом деле глупо.
— Все равно теперь! Все равно! Жребий брошен![79] — вскричал Ричард. — Целый год они строили свои козни, вплоть до сегодняшнего дня — и вот к чему это привело! Если только мой отец действительно любит меня, он полюбит и ее. А если он меня любит, то он простит мне поступок, совершенный наперекор его воле, и увидит, что только так и можно было поступить. Ладно! Пошли! Сколько времени мы уже здесь! — и он двинулся вперед, заставляя Риптона шагать так, как шагает маленький барабанщик, который силится не отстать от полка гренадер.
78
О деве Марии, узрев ее в конце своего пути, автор «Божественной комедии» говорит:
Будь даже равномощна речь моя Воображенью, — как она прекрасна, И смутно молвить не дерзнул бы я. («Рай», XXXI, 136–138; пер. М. Лозинского)
Итальянский художник Гвидо Рени (1575–1642) написал несколько картин на сюжет о Марии Магдалине; о какой из них идет речь, неясно.
79
Слова, которые произнес Гай Юлий Цезарь, приняв решение перейти отделявшую его провинцию от Северной Италии реку Рубикон и выступить против Римского сената (49 г. до н. э.). Напоминая о том, что переход Рубикона был первым шагом Цезаря к гибели от кинжала, это изречение служит здесь отдаленным предвестником трагического финала. Тема Рубикона всплывет еще раз в начале гл. XXIX (с. 265), а затем в гл. XXXII будет упомянут «тлен державного Цезаря» (с. 311).