— Для того чтобы поддержать обанкротившегося цирюльника, сэр[108]? — спросил Адриен. — Им придется иметь на этот предмет порядочный запас париков.
— И ты еще способен шутить, Адриен! — попеняла ему тетка. — Только я не сдамся. Я знаю, я твердо в этом убеждена: никакой закон не позволит мальчишке позорить свою семью и губить свою жизнь, и меня ничем не убедить, что это не так. А теперь скажите мне, Брендон, и, прошу вас, отвечайте на мои вопросы, и, сделайте милость, забудьте, что перед вами женщина. Скажите, можно или нет вызволить моего племянника из того положения, к которому его привело это безрассудство? Неужели то, что он совершил, законно? Неужели он всю жизнь должен будет расплачиваться за то, что он сотворил в мальчишеском возрасте?
— Знаете… гм… — процедил Брендон сквозь зубы. — Гм… дело-то это ведь не для женских ушей, Хелин.
— Вам велено забыть об этом, — заметил Адриен.
— Э-хм! Как же! — продолжал Брендон. — Может быть, если бы удалось задержать их и разлучить до наступления темноты и добиться письменного подтверждения некоторых фактов…
— Ах, вот как? — в избытке нетерпения решила подогнать его неторопливую речь миссис Дорайя.
— Н-да! Гм! Раз так, то… в случае, если… мм… Или, если он сошел с ума и вы можете доказать, что он невменяем.
— Ну конечно же, у меня на этот счет нет ни малейших сомнений, Брендон.
— Ага! Ну что же! В таком случае… Или если имеет место различие вероисповеданий…
— Она же католичка! — вскричала обрадованная миссис Дорайя.
— Ага! Ну что же! В таком случае… можно опротестовать формальную сторону бракосочетания… Оно может быть сочтено фиктивным… Или если ему еще не исполнилось восемнадцати лет…
— Вот именно, — возликовала миссис Дорайя. — Я думаю… — тут она задумалась, а потом, обратившись к Адриену, беспомощно пролепетала: — А сколько же Ричарду лет?
Присущая мудрому юноше доброта помешала ему вырвать из рук несчастной соломинку, за которую та ухватилась.
— Ах, да! Ему должно быть… — пробормотал он, и в ту же минуту понял, что ему остается только опустить голову и отвернуться. Миссис Дорайя превзошла все его ожидания.
— Да! В таком случае… — продолжал Брендон, пожимая плечами, что, разумеется, означало, что он все еще ни за что не ручается, как вдруг из круга без умолку тараторивших кузин донесся голос Клары:
— Ричарду сейчас девятнадцать лет и шесть месяцев, мама.
— Глупости ты говоришь, дитя мое.
— Нет, мама, это так и есть, — в голосе Клары звучала уверенность.
— Глупости, говорю тебе. Ты-то откуда это знаешь?
— Ричард на год и девять месяцев старше меня, мама.
Миссис Дорайя принялась оспаривать сначала годы, а потом — месяцы. Она не ожидала со стороны дочери такого упорства.
«Что за чудачка!» — мысленно корила она девушку, которая, понимая, что тонет, все равно с презрением отталкивала эту последнюю соломинку.
«Но ведь остается еще религия!» — утешала она себя и уселась в кресло, чтобы основательно все еще раз продумать.
Мужчины только улыбались; видно было, что им это совершенно все равно.
Гостям предложили музыку. Есть минуты, когда музыка начисто теряет свое очарование, — когда ее применяют с такими же низкими целями, как тлен державного Цезаря[109], и заполняют ею зияющие паузы. Анджелика Фори бренчала на фортепьяно и пела: «Весело мне, цыганке, ха-ха! Ха-ха!» Матильда Фори и ее кузина Мери Бренксберн исполняли дуэт, и пение их приглашало всех юношей и девушек «Спешить в приют любви» и презреть мудрецов; однако собравшиеся в комнате мудрецы оказались все-таки в большинстве и вообще очень мало бывает сборищ, где бы численный перевес не был за ними; вот почему жгучий призыв британского менестреля канул в пустоту. Клару попросили развлечь собравшихся. «Чудачка» спокойно подошла к фортепьяно и исторгла из него нечто такое, что должно было дать представление о ходивших по стране балладах.
Клара спела им ирландскую песенку. Исполнив то, что от нее хотели, она отошла в сторону. В сердечных делах дочерям редко удается обмануть своих матерей. Но Кларе это удалось, и миссис Дорайя постаралась укрепиться в своей жгучей жалости к дочери для того только, чтобы иметь возможность пожалеть себя самое — такое нередко случается с нашими чувствами, ибо ничто так искусно не обманывает нас, как те слова, которые сочинители баллад дерзко вкладывают в наши уста. Не надо забывать, что женщина эта провела долгие годы в самоотречении, и все эти годы вынашивала свой тайный замысел — и вот теперь за одно мгновение все рушилось, и виновницей постигшей ее катастрофы была все та же Система, которая склоняла ее к непрестанному лицемерию и не давала расстаться с маской. На сердце у нее скопилось достаточно горечи, чтобы предаваться теперь размышлениям, и ее жалость к себе была в какой-то степени оправданна.
109
Имеется в виду рассуждение Гамлета в сцене на кладбище (д. V, сц. 1): «Александр умер, Александра похоронили, Александр превращается в прах; прах есть земля; из земли делают глину; и почему этой глиной, в которую он обратился, не могут заткнуть пивную бочку?
Державный Цезарь, обращенный в тлен, Пошел, быть может, на обмазку стен» (Пер. М. Лозинского).