— М-да, извините меня, — промямлил Бенсон, уныло застыв на месте с вытянутой вперед головой. Ему было велено выйти вон.
— Я, верно, тоже пойду и попробую немного поспать, — сказала леди Блендиш. Прощаясь, они спокойно пожали друг другу руки.
После этого баронет позвал Бенсона.
— Принесите мне завтрак, и как можно скорее, — распорядился он, не обращая никакого внимания на мрачный и оскорбленный вид Бенсона. — Я сегодня рано поеду в город. А вы, Бенсон, вы тоже поедете в город сегодня же или завтра, если вам это удобнее, и захватите с собой свою расчетную книжку. Передадите ее мистеру Томсону. Сюда вы больше не вернетесь. Вам будет положено содержание. Можете идти.
Грузный дворецкий пытался что-то сказать, но от этого ужасного известия и повелительного жеста баронета у него перехватило горло. Остановившись в дверях, он сделал еще одну попытку заговорить, от которой все складки его отвислой кожи жалким образом затряслись. Но последовавший за этим еще один нетерпеливый жест, не дав ему вымолвить ни слова, выслал его вон, и Рейнем избавился от единственного жившего в его стенах ревнителя Великой Догмы помпельмуса[113].
ГЛАВА XXXIV
Победа над эпикурейцем
Стоял июль. Солент струил свои зеленые воды, гонимые порывистым юго-западным ветром. Пестрые яхты поднимались и опускались, подобно пене, и, белые, как морские нимфы, мелькали их паруса. Над летучими гребнями облаков раскинулась глубокая синь небес.
Возле распахнутого окна, из которого сквозь розовые кусты было видно море, наша юная чета сидела за завтраком, и оба угощались на славу. Если бы ученый гуманист увидел их в эту минуту, он вынужден был бы признать, что супруги, которым надлежало сделаться отцом и матерью бриттов, добросовестно исполняли свой долг. Свидетельством тому были ряды рюмок для яиц, осыпанные разбитою скорлупою, а меж тем они все еще продолжали есть, и так жадно, что им едва хватало времени перемолвиться словом. Оба были уже в дорожном платье. На голове у нее был капор, а у него каскетка. Манжеты рукавов у него были отвернуты, а юбка у нее так заложена на коленях, что видна была подкладка. Время от времени вырывавшееся у одного из них какое-нибудь слово вызывало взрыв смеха, но основным занятием их все же была еда, и следует помнить, что так оно всегда было и будет, когда Купидон берется за дело всерьез. Дары притекали к ним с земли, которой они владели. В небрежении валяется где-то дудочка, на которой они наигрывали мелодию любви, пленявшую небеса. Какое им дело до небес теперь, когда они уже принадлежат друг другу? На стол, вареные яйца! На стол, хлеб с маслом! На стол, чай, сахар и молоко! И да настанут радостные часы. Вот какую музыку исторгают сейчас их сердца. Дудочка годилась разве что для начала. В конце-то концов, чего же еще добиваться влюбленным, как не собственной свободы среди изобилия? И разве это не славная доля? О, горе ученому гуманисту! Горе оттого, что он не видит этой восхитительной сцены; не видит, как эти юные существа с аппетитом едят. По мне, так чарами этими можно было бы околдовать даже манихея.
Великолепная сцена эта окончилась, и тогда, взмахнув салфеткой, муж склонился над женою, и губы их слились в поцелуе. То, что обыкновенным смертным кажется поэзией, для них уже стало прозой обыденной жизни. Не значит ли это, что они уже высоко поднялись? Стремительный горячий поцелуй, сияющий, свежий и чистый, как сама заря, вслед за которым Ричард довольно весело восклицает:
— Письма-то и сегодня нет, милая Люси!
В ответ она смотрит на него слегка помрачнев, но он кричит:
— Не беда! В один прекрасный день он приедет сюда сам. Стоит ему только взглянуть на тебя, и все будет хорошо! Не правда ли? — С этими словами он приподнимает ее лицо за подбородок и словно обводит его в своем воображении рамкой, а ей радостно, что он глядит на нее, и она улыбается.
— Вот о чем я хочу попросить моего милого, — говорит Люси и падает ему на грудь, умоляюще поднимая руки. — Пусть он возьмет меня сегодня с собой на яхту, а не оставляет с этими людьми! Он согласится? Я же не боюсь моря, он это знает!
— Настоящий морской волк! — смеется Ричард, лаская ее. — Знаешь что, моя дорогая морячка, они ведь принимают на борт только строго определенное число людей, и если они прослышат, что едешь со мной еще и ты, пойдут толки о нечистой игре! К тому же, здесь ведь сейчас леди Джудит, которая будет говорить с тобою об Остине, и лорд Маунтфокон[114], который будет расточать тебе похвалы, и еще мистер Мортон, который о тебе позаботится.
113
В первой главе первого издания пояснялось, что «Великой Догмой помпельмуса» называл Адриен «Котомку пилигрима», «из-за того что в ней часто и без снисхождения упоминалась первая ошибка, которая была допущена в раю» (помпельмус, разновидность грейпфрута, считался тем самым плодом, который вкусила Ева в раю). О Бенсоне в первом издании говорилось, что он «был Великой Догмой помпельмуса, выраженной в одном взгляде».
114
Маунтфокон (Mountfalcon) — смысловая фамилия, первый элемент которой — глагол «взмывать ввысь» (to mount), второй — существительное «сокол» (a falcon), что будет далее обыграно в репликах персонажей и названии главы XXXIX.