Все это звучит до ужаса демократично. Пусть это вас ни в какой степени не тревожит. Установив близость между двумя крайностями Британского Королевства, я сделался в три раза большим консерватором. Я вижу теперь, что любовь лорда к своей нации — не столько раболепие, сколько форма эгоизма: это все равно что надеть на собственное изображение шляпу с золотым шнуром и начать ему поклоняться. Вижу я также и восхитительную мудрость нашей системы: где же еще найти более стройное распределение власти, как не в обществе, где людям, ничтожным в умственном отношении, по закону положены преимущества и отделанная золотым шнуром шляпа. Выстаивать, кланяться и сознавать собственное превосходство — какое умиротворяющее влияние оказывает это на интеллект, на этого благородного мятежника, как его называет «Пилигрим»! Это редкостное вознаграждение, и оно поддерживает равновесие; вместе с тем время, наступление которого предвидит «Пилигрим», когда наука произведет на свет аристократию разума, представляется просто ужасным. Ибо есть ли деспотизм более мрачный, чем тот, которому разум человеческий не в состоянии бросить вызов? Это будет поистине Железный век. Вот почему, сударыня, я кричу и буду кричать: «Да здравствует лорд Маунтфокон! Пусть он подольше ценит свое любимое бургундское вино! Пусть подольше фермеры носят его на своих плечах!»
Мистер Мортон (который оказывает мне честь, называя меня юным Мефистофелем и несостоявшимся Сократом), едет завтра, чтобы вызволить мастера Ралфа из беды. Нашего Ричарда только что избрали в члены клуба по распространению морской болезни. Вы спрашиваете, счастлив ли он? Настолько, насколько может быть счастлив тот, кто на горе себе добился всего, чего хотел. Страсть его — это движение. Он вечно куда-то мчится. Соревнуясь с Леандром и Дон Жуаном, как мне говорили, он на этих днях переплыл пролив[124] или совершил что-то другое, не менее сногсшибательное: он сам становился подобием того, чьи лавры не давали ему покоя; или, как говорят острословы, героем его сделал заклад, об который он побился. Сегодня утром приключилась маленькая домашняя история. Он видит, что, в то время как он расточает ей пылкие ласки, она чем-то отвлечена; она словно робеет и ищет уединения; тут им овладевает неистовая ревность: он начинает следить за ней и застает ее со своим новым соперником — старинным изданием книги доктора Кулинарии! Не желая и знать о великих заслугах доктора перед нашей страной, не слыша исступленной мольбы жены, он хватает прелюбодея, раздирает его на части и подвергает его той обработке, какую тот рекомендует учинять над огурцами. Надругательство над почтенным гастрономом вызывает слезы и крики. Она кидается, чтобы подобрать с земли драгоценные листки; он кидается следом за ней; верный себе доктор возлежит на цветочной клумбе.
Но прежде чем цветок еще более прекрасный, чем те, среди которых он оказался, успевает поднять его, зловещая, как мрак преисподней, пята попирает несчастного и втаптывает все глубже в землю вместе с вышеупомянутыми цветами. Блаженное погребение! Трогательной данью его заслугам становится поливка этой цветущей могилы слезами, как вдруг взглядам их предстает прогуливающийся неподалеку милорд Маунтфокон.
— Что случилось? — вопрошает их светлость, расправляя усы. Увидев его, они сразу бросаются в разные стороны, и разъяснять, что же, собственно, произошло, приходится мне из моего окна. Милорд поражен; Ричард сердится на жену за то, что ему приходится теперь стыдиться совершенного им поступка; наша красавица вытирает слезы, и после нескольких мгновений всеобщего замешательства жизнь снова идет своим чередом. Добавлю еще, что доктора сразу же извлекли из могилы, и теперь, в часы отсутствия лиходея, мы заняты возвращением молодости старику Эсону[125] с помощью волшебных ниток. Между прочим, на нитках этих есть благословение папистского священника».
Прошел месяц с тех пор, как Адриен написал это письмо. Ему было хорошо с ними, поэтому, разумеется, он продолжал пребывать в убеждении, что Время так или иначе делает свое дело. Ни словом не обмолвился он о возвращении Ричарда в Рейнем, и почему-то ни Ричард, ни Люси об этом больше уже не заговаривали.
Леди Блендиш писала ему в ответ:
«Его отец убежден, что он отказался приехать. Ваше упорное молчание на этот счет заставляет меня опасаться, что это действительно так. Вам следует добиться, чтобы он приехал. Вы должны настоять на этом. Что, он с ума сошел? Он должен приехать сейчас же».
124
Греческий миф рассказывает, что юноша Леандр каждый вечер переплывал Геллеспонт (пролив Дарданеллы), чтобы на противоположном берегу встретиться со своею возлюбленною Герою. В поэме Байрона «Дон Жуан» о ее герое говорится, что он был превосходный пловец и «переплыл бы даже, несомненно, И Геллеспонт, когда бы пожелал» (песнь II, строфа 105; пер. Т. Гнедич).
125
Согласно варианту мифа об аргонавтах, рассказанному в «Метаморфозах» Овидия, Медея своим волшебством омолодила престарелого Эсона, отца Ясона. Комментируемая фраза — цитата из комедии Шекспира «Венецианский купец» (акт V, сц. 1, строка 14).