Это поэтическое творение было написано без всякой мысли об опасности, какую содержит в себе любое пророчество.
Сэру Остину пристало написать все именно так. Это было неким оттоком для всей скопившейся в нем желчи, которую философия его все же несколько смягчала. Письмо это было ответом на душераздирающее послание леди Блендиш, молившей его приехать к Ричарду и за все окончательно его простить. Имя Ричарда в его письме не было упомянуто.
«Он слишком много о себе мнит», — подумала леди Блендиш, и незаметно для нее он начал умаляться в ее глазах.
Баронет испытывал иллюзию удовлетворенности, оттого что сын его, во всяком случае внешне, беспрекословно повинуется его воле и выказывает полное послушание; удовлетворенность эту он принимал как должное, не анализируя ее и не пытаясь определить, чем она вызвана. Доходившие до него не раз и не два вести, что Ричард ждет, что он продолжает ждать; письма самого Ричарда, и в еще большей степени молчаливое терпение сына, и то, что можно было истолковать как раскаяние, — всего этого было достаточно, чтобы быть к нему милосердным и приостановить вереницу рождавшихся в уме саркастических изречений. Как мы уже видели, он сетовал теперь на слабость человеческой природы, с которой он в прошлом намерен был совладать.
«Но сколько же времени все это будет продолжаться?» — спрашивал себя баронет, становясь в эту минуту похожим на Гиппиаса. Он не задумывался над тем, сколько времени это уже продолжалось. В самом деле, это несварение гнева сделалось для него своего рода нравственным недугом.
Меж тем не одно только простое повиновение удерживало Ричарда вдали от жены; дело было и не в этой новой рыцарственной затее, которую он задумал осуществить. При том, что он был герой, юноша, подверженный безрассудным порывам, на которые его толкала кипучая кровь, он отнюдь не был глуп. Однажды у него был разговор с миссис Дорайей о его матери. Теперь, когда он оторвался от отца, сердцем своим он потянулся к ней. Он знал, что она жива, но это было единственное, что он о ней знал. Слова эти, соприкасавшиеся с повседневностью и неотступно сопровождавшие его всюду, бросали его от одной мрачной мысли к другой. Стоило ему только подумать о ней, как лицо его заливалось краской, и он сам не знал, почему. Однако теперь, после того как он рассмотрел все шаги отца и отбросил в сторону всякую мысль о нем как некую неразрешимую загадку, он попросил миссис Дорайю рассказать ему о его матери. Очень осторожно и деликатно она поведала ему, как все было. Весь связанный с ее уходом позор был для нее уже делом прошлым; теперь она плакала из жалости к этой несчастной. Ричард не уронил ни одной слезы. Дети никогда не забывают бесчестья родителей, и при том воспитании, какое получил Ричард, все, что он о ней узнал, оказалось тем горючим, от которого воспламенился его мозг. Он решил во что бы то ни стало найти свою мать и вырвать ее из рук разлучника. Вот на что он должен употребить свои силы. Люси соглашалась со всем, что делал ее дорогой супруг. Она поддержала его намерение ради этой цели остаться в Лондоне, полагая, что оставаться там полезно и для другой цели. Охранять Люси он поручил Тому Бейквелу; у него же были теперь другие дела. Как на это посмотрит его отец, ему было все равно. Что же касается правомерности самого поступка, то вопрос этот мы предпочтем обойти молчанием.
На долю Риптона выпала более скромная задача — выведать местонахождение Сендо; а так как он не знал, какое имя носит поэт в жизни, то удалось ему это отнюдь не сразу. Друзья встречались по вечерам либо в городском доме леди Блендиш, либо в семье Фори, где благодаря миссис Дорайе почитателю Короля-Мученика[135] и верному консерватору оказывали радушный прием. Риптон не мог не заметить, как глубоко миссис Дорайя сожалеет о поступке Ричарда. Что же касается Алджернона Феверела, то он испытывал к племяннику что-то вроде сочувствия, видя в нем молодого человека, просто-напросто сбившегося с пути.
Жалость была и в глазах леди Блендиш, хотя по совершенно иной причине. Она начала сомневаться, правильно ли она поступила, оказав помощь баронету в осуществлении его неблагоразумного плана, если только вообще это можно было назвать планом. Она увидела, что юного супруга в критическую минуту его жизни со всех сторон подстерегают опасности. Ей не было сказано ни слова о миссис Маунт, однако жизненный опыт помог леди Блендиш самой во всем разобраться. В письмах, которые она писала баронету, она касалась предметов деликатных, и он в общем-то понимал, что она имеет в виду.
135
Король-Мученик — прозвище английского короля Карла I (ср. примеч. к с. 358). В первом издании говорилось, что миссис Дорайя составила о мальчике Риптоне впечатление как о своем единомышленнике, который «искренне считает ее Карла Мучеником».