— Скажите, какая? Надеюсь, мне пока еще можно вас называть Беллой?
— Если для вас это важно, пожалуйста. Вот что я хочу вам сказать: если вы меня где-нибудь встретите на людях, прошу вас, не узнавайте меня.
— А почему?
— Вы хотите, чтобы я вам это сказала?
— Конечно, хочу.
— Тогда выслушайте меня: я не хочу вас компрометировать.
— Я не вижу в этом ничего худого, Белла.
— Ничего худого в этом и нет, — она погладила его руку. — Я это знаю. Но, — она смиренно опустила глаза, — другие люди считают по-другому, — глаза застенчиво поднялись.
— А какое нам дело до других?
— Никакого. Мне и нет дела. Я не об этом! — она щелкнула пальцами. — Я забочусь о вас. — За этими словами последовал долгий взгляд.
— Какие глупости вы говорите, Белла.
— Просто я не так легкомысленна, как вы, — вот и все. На этот раз он не стал оспаривать ее слова с присущей ему горячностью. Неожиданный вопрос Адриена запал ему в душу, а мудрый юноша именно этого и хотел. Ричард инстинктивно удерживал себя от того, чтобы рассказать Люси о своей новой знакомой. Но сколько благородства открылось вдруг в этой женщине!
И вот они встретились в парке; миссис Маунт проехала мимо, и, незаметная для посторонних, близость их обрела теперь некий особый смысл.
Адриен был доволен плодами своего красноречия.
Хоть он за все время не слышал от этой женщины ни единой мысли, Ричард не ошибся, решив, что она умна. Вечерами ему бывало с ней интересно и весело, и ни один вечер не походил на другой. Она могла заставить вас совсем позабыть, что перед вами женщина, а потом с поразительной силой вдруг напомнить об этом. Легкий трепет ресниц, и она уже заглядывала в мужскую душу. Она умела предчувствовать настроение мужчины, которое еще только наступит, и приноровиться к нему. Если женщина так много всего может, то зачем ей еще иметь мысли! Проницательность, уменье подчиниться чужой воле, умелое обращение с мужчиной — вот все качества, которые нужны таким существам.
Слово «любовь» могло юношу напугать: она изгнала его из своего лексикона. Впрочем, может быть, оно ей уже надоело. Она вела свою игру на более высоких его чувствах. Она сразу поняла, что для него в женщине ново и что сильнее всего может его в ней привлечь. Подобно Нильской Змейке[142], меняя свое обличье, она изображала перед ним то падшую красоту, то насмешливое равнодушие, то порывистое безрассудство, то поверженное во прах высокомерие.
И что же? Ей все это так хорошо удавалось, потому что за всем этим набирало силу настоящее чувство.
— Ричард, я уже не та, что была, — с тех пор как встретила вас. Вы не откажетесь от меня окончательно?
— Никогда, Белла.
— Я не такая дурная, какою меня изображают!
— Вы просто несчастны.
— Сейчас, когда я узнала вас, я думаю, что это действительно так, и все равно я стала счастливее, чем была.
Историю свою она рассказала ему уже тогда, когда все дали этого тихого раскаяния были озарены лучами заката. Что сказать о ней? Это была обычная история женской жизни; кое-какие главы из нее были опущены. Ричарду многое было непонятно.
— А вы любили этого человека? — спросил он. — Вы говорите, что сейчас вы никого не любите.
— Любила ли я его? Он был дворянин, а я — дочь торговца. Нет, не любила. Только пожив с ним, я постепенно это поняла. А сейчас, если бы я не презирала его, я бы, наверное, его ненавидела.
— А разве можно обмануться в любви? — спросил Ричард, обращаясь не столько к ней, сколько к себе самому.
— Да. Когда мы молоды, обмануть нас очень легко. Если вообще существует такая вещь, как любовь, то мы открываем ее только после того, как мы ее долго швыряли и обкатывали. Тогда лишь мы наконец находим мужчину или женщину себе по душе, но уже слишком поздно! Мы уже не можем соединить наши судьбы с тем или той, кого любим.
— Как это странно! — пробормотал Ричард. — Она говорит то самое, что говорил мой отец. — Если бы вы его действительно любили, то я бы мог вас простить, — вырвалось у него.
— Не будьте так жестоки, мой строгий судия! Как может девушка разобраться в себе?
— Но у вас же все-таки было к нему какое-то чувство? Это был первый мужчина в вашей жизни.
Она не стала его разубеждать.
— Да. А первый, кто говорит девушке о любви, всегда ее ослепляет, если он не круглый дурак.
— В таком случае выходит, что то, что мы называем первой любовью, — нелепость.
— А разве это не так?
— Я-то знаю, что это не так, Белла, — решительно возразил он.
Но, как бы там ни было, она расширила его кругозор и научила его холодной трезвости. Девушек он презирал. Женщина — умная, храбрая, красивая женщина казалась ему существом несравненно более благородным, чем эти слабые создания.
142
Метафора из трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» (д. I, сц. 5). Разлученная с Антонием, египетская царица, изливая свою тоску в монологе, произносит следующие слова:
…Все ли шепчет он: «Где змейка нильская моя?» Он раньше Так звал меня… (Пер. Б. Пастернака).