Он называет ее по имени, Люси, а она, краснея от дерзости своей, зовет его Ричардом. Оба эти имени — ключевые ноты гармонического пения, что доносится к ним с небес.
— Люси! Любимая моя!
— Ричард!
Где-то там, в мире, за лесом мальчик-пастух встречает наступление тихого вечера игрою на дудке.
Инструмент, на котором играет любовь, столь же древен и незамысловат: у него ведь всего два тона; и, несмотря на это, какие звуки может извлечь из него искусный музыкант!
Кроме этих двух слов они не говорят почти ничего; светлая пена вьется на волнах охватившего их обоих чувства; оба держат его в узде, и вырывается оно только в минуты, когда у них уже нету сил справляться с ним, но и тогда — одним только нежным вздохом.
Может быть, любовь их была исполнена такой гармонии потому, что их ничем не притупленные души жаждали счастья; счастьем становилась для них сама жизнь. Знатных кавалеров и дам любовь тешит игрой на виоле, выписывая тончайшие фиоритуры; или обретает густой голос фагота; или пробуждает героические страсти трубы; или, может быть, даже дирижирует целым оркестром. И им это нравится. Она все еще остается хитрою чаровницей. Влюбленные млеют и — вкушают ее восторги; но как бы торжественно она ни звучала, это все же земная музыка. Небесные светила и не думают подчиняться двум этим тонам. Они потеряли — впрочем, может быть, им и вовсе было не дано ее знать — ту первозданную свежесть, когда созревшие чувства совершают какой-то стремительный прыжок и — преображаются в страсть; когда они увлекают за собою все остальное и обретают свойство духов — отрешиться от плоти и насладиться беспредельностью бытия. Либо же все эти свойства проявляются у одного, а другой — глух и нем. Что из того, что эти люди вкушают амброзию и упиваются нектаром: перед вами влюбленные, для которых хлеб и вода вкуснее всех яств.
Играй же на дудке, счастливый пастушок, имя которому Любовь! Сияющие ангелы, взмахните крылами и вознесите к небу свои голоса!
Далеко позади все философские рассуждения. Инстинкт взметнул их за поставленные разумом пределы. Они были рождены, чтобы обрести свой рай.
Возглас этот звучит в душе каждого из них: он становится непрестанным припевом звучащей мелодии. Как озарены им минувшие года и как залито все грядущее!
— Ты моя! Я твой!
— Мы созданы друг для друга!
Они убеждены, что ангелы-хранители с колыбели готовили их к этому дню. Небесное воинство положило немало труда на то, чтобы состоялась их встреча. И вот, о победа! О чудо! После всех тягостных усилий, преодолев все громоздившиеся на их пути преграды, небесное воинство сделало свое дело!
— Мы здесь вдвоем, и нам предначертано, что мы станем едины!
Труби же об этом счастье, любовь! Труби о себе этим чистым сердцам!
Синее покрывало сошло с небесных высот. Утихает полыхающее на горизонте море огня; звезды вспыхивают, и дрожат, и отступают перед восходящей луной; она все ближе и ближе; с плеч ее скользит вниз сплетенная из облаков серебрящаяся фата, и, остановившись над верхушками сосен, луна взирает на небо.
— Люси, а тебе никогда не мечталось об этой встрече?
— Да, Ричард, да! Я же тебя помнила с того дня.
— Люси! А ты просила бога о том, чтобы он нам послал эту встречу?
— Да, Ричард!
Такая же юная, как тогда, когда она взирала на обитателей рая, бессмертная красавица, луна продолжает свой путь[45]. И на пути ее не ночь, а окутанный дымкой день. Целых полнеба озарено пламенем. Нет! Это не ночь и не день, это обручение влюбленных.
— Моя! Моя навеки! Ты ведь предназначена мне, верно? Шепни мне, что да!
И до слуха его долетают дивные звуки:
— И ты мой!
Тонкий луч достиг зарослей папоротника под соснами, где они сидят, и она отвечает ему вскинутым на него взглядом; глаза ее робко мерцают, погруженные в глубины его глаз, после чего опускаются вниз, ибо сквозь этот мерцающий взгляд он видит ее обнаженную душу.
— Люси! Суженая моя! Жизнь моя!
Сидя на ветке сосны, козодой льет свою однозвучную песню. Тонкий луч обходит их кругом; ему слышно биение их сердец. Губы их слиты.
Помолчи немного, любовь! Сколько бы ты ни играла на своей дудочке, тебе все равно не передать первый поцелуй; ни сладость его, ни того, как он свят. Услыхать это можно лишь высоко в раю, где звучат серебряные органные трубы и где, играя на них, святая Цецилия[46] пробуждает в человеческих душах чувства, имя одному из которых — любовь.
45
Возможно, имеется в виду сцена отхода ко сну Адама и Евы в раю из четвертой песни поэмы «Потерянный рай» английского поэта Джона Мильтона (1608–1674). В поэме и романе перекликаются описания восхода луны.
46
Святая Цецилия (ум. 230) считается покровительницей музыки, особенно церковной, и обычно изображается играющей на каком-нибудь инструменте.