Они склоняются друг к другу… отсвет немыслимой нежности играет на щеках у них и на лбу.
Он берет ее руку и прижимается к ней губами. Она еще совсем мало знает людей, но душа ее подсказывает ей, что человек этот отличен от всех других, и от этой мысли радость ее так велика, что сердце уже не выдержит, если вмиг не прольются слезы… слезы безмерной благодарности. А он, глядя на эти ласковые, озаренные закатными лучами, четко очерченные ресницами глаза и на спадающие с плеч пышные локоны, ощущает, как нестерпимое священное пламя охватывает его всего с головы до пят, струится по телу.
Пройдет немало времени, прежде чем они начнут говорить вслух.
— Какое это счастье, что мы с тобой встретились!
Голос одного из них отзывается эхом в душе другого.
— Посмотри, как сияет небо, оно смотрит на нас!
Души их сливаются теперь воедино, осененные этим нисшедшим с высоты благословением.
— Какое счастье!
Но вот минуты парения прошли, они снова опустились на землю.
— Люси, пойдем со мной, и ты посмотришь место, где в один прекрасный день ты поселишься вместе со мной. Пойдем, и я покатаю тебя по пруду. Помнишь, ты как-то писала о том, что тебе приснилось? Мы неслись над тенью Рейнема к монахиням, что трудились при свете факелов; они срубали кипарис, и каждому из нас они протянули по ветке. Так вот, милая, это непременно к добру, то, что рубятся старые деревья[49]. И ты пишешь такие чудесные письма. Я полюбил монахинь за то, что они так хорошо тебя всему научили.
— Ричард! Послушай! Мы с тобой совсем позабыли! Боже ты мой! — она с мольбою поднимает к нему глаза, словно в чем-то себя виня. — Даже если твой отец простит мне, что я не дворянка, он никогда не простит мне, что я католичка. Милый мой, я пошла бы ради тебя на смерть, но тут я все равно ничего изменить не могу. Это выглядело бы так, будто я отреклась от бога; и — о горе мне! — мне пришлось бы тогда стыдиться своей любви.
— Не бойся ничего! — он обвивает рукой ее стан. — Полно! Он будет любить нас обоих, а тебя будет любить еще больше за то, что ты не изменила своей вере. Ты его не знаешь, Люси. На первый взгляд он строг и суров. Но это только так кажется, на самом деле в нем много доброты и любви. Он никакой не святоша. И к тому же, представь себе, когда он узнает, что для тебя сделали монахини, — неужели же он не будет им благодарен так, как благодарен им я? Да, да! Я должен поговорить с ним как можно скорее; я не в состоянии вынести, чтобы ты прозябала в Белторпе, все равно что жемчужина в грязном хлеву. Только знай! Я никак не хочу обидеть твоего дядю. Говорю тебе, я люблю всех и все, что тебя окружает, что так или иначе соприкасается с тобой. Постой! Это чудо, что ты могла вырасти такою там. Но ты же ведь родилась не там, и в жилах твоего отца текла благородная кровь Десборо!.. Был такой полковник Десборо… Полно! Ничего с тобой не случится!
Она в страхе. Она просит его этого не делать. Он увлекает ее за собой.
Лес безмолвен, и вдруг…
— Ну что вы скажете об этой милой пасторали! — произносит уже совершенно другой голос.
Адриен прислонился к возвышающейся над зарослями папоротника сосне. Леди Блендиш откинулась на порыжевшую хвою и, обхватив обеими руками колено, смотрела сквозь открывшийся в зарослях просвет на озаренную луною долину; взгляд ее в эту минуту был напряжен и почти суров.
Из неожиданно донесшегося до их слуха разговора они уловили не больше двух-трех явственно произнесенных слов.
Леди Блендиш ничего не ответила. Внимание Адриена было привлечено раздавшимся в зарослях шорохом, и, сделав несколько шагов по загроможденному корнями склону, он обнаружил внизу грузного Бенсона; поднявшись с земли, тот отряхивал прилипшие к телу семена папоротника и паутину.
— Это вы, мистер Адриен? — окликнул его Бенсон и остановился, тяжело дыша и отирая платком с лица пот.
— Оказывается, это вы, Бенсон, имели наглость стать соглядатаем этих таинств? — в свою очередь сказал Адриен и, подойдя к нему совсем близко, добавил: — Вид у вас такой, будто вас изрядно помолотили.
— Ужасно это все, верно ведь, сэр? — просопел Бенсон. — И главное, батюшка его ничего не знает, мистер Адриен!
— Не беспокойся, Бенсон, он все узнает! Он узнает, какой опасности вы подвергли ваши драгоценные телеса, стараясь ему услужить. Случись мастеру Ричарду вас обнаружить, я за последствия не ручаюсь.
— Как бы не так, — злорадно возразил Бенсон. — Не должно это продолжаться, мистер Адриен. Никогда этому не бывать. Завтра же мы со всем этим порешим, сэр. Это совращение такого благородного юноши, как он; сущий разврат, вот что это такое. Я бы плетьми отстегал эту шлюху, что ввергает в такое непотребство невинного, вот что, сэр!
49
Кипарисовые ветки с древнейших времен были у разных народов атрибутом похоронного обряда, само дерево считалось символом траура. В пятой главе первого издания (ставшей после сокращения второй) Ричард, увидев обращенное к нему вершиною отражение в озере кипариса, рассказывал своему другу о том, что, по семейному преданию, это предвещает ему несчастье. Сон Люси Ричард толкует в благоприятном смысле, потому что исчезает навечно зловещая примета. Но символический образ кипариса, предупреждающий о трагедии, возникает несколько раз в дальнейшем повествовании.