Он снова замолчал. Ричард взял в руки часы.
— В жилах Феверелов, сын мой, течет совсем особая кровь. Мы очень легко терпим крушение. Пусть это покажется тебе суеверием, я не могу не думать о том, что на нашу долю достаются испытания, которые неведомы большинству людей. Примеров тому немало. А в тебе, сын мой, соединились две крови. Чувства твои неистовы. Ты уже успел узнать, что такое месть. На собственном, хоть и небольшом опыте ты увидел, что из-за фунта мяса проливаются реки крови[57]. Но сейчас в тебе взыграли другие силы. Ты поднимаешься в жизни на высокое плоскогорье, где подобия битв сменяются битвами настоящими. И ты приходишь к ним, наделенный в равной степени и созидательной, и разрушительной силой. — Он задумался, готовясь возвестить нечто весьма значительное: — На свете существуют женщины, сын мой!
Сердце молодого человека уже неслось вскачь назад, в Рейнем.
— Встреча с ними всегда является для человека серьезною пробой. Стоит тебе узнать их, и жизнь начинает казаться тебе либо сплошною насмешкой, либо, как то бывает с иными, — верхом блаженства. Женщины — это испытание, через которое мы все проходим. Любовь к тому или иному человеческому существу неизбежно является испытанием, все равно, любим мы их или нет.
Молодой человек услыхал свисток паровоза. Взору его предстал освещенный луною лес и там его любимая. Он с трудом заставил себя сдержаться и слушать.
— Я верю, — в словах баронета что-то не слышалось той окрыленности, с какою говорят, когда верят, — я верю, что на свете есть хорошие женщины.
О, если бы только он знал Люси!
— Однако, — тут баронет пристально посмотрел на Ричарда, — только очень немногим дано встретить их на пороге жизни. Скажу даже больше: этого не дано никому. Мы находим их ценою упорных усилий, и чаще всего, когда нам удается найти ту единственную, что нам нужна, оказывается, что безрассудство наше успело исковеркать нам жизнь и изменить уже ничего нельзя. Ибо в процессе познания жизни женщины — это не цель, а только средство. В юности нашей мы видим в них цель всего, и множество мужчин, даже таких, которых нельзя назвать молодыми и которым это тем более непростительно, выбирают себе спутницу жизни — или еще того хуже — исходя только из этого. Я убежден, что женщины наказывают нас за то, что мы так и не умеем распознавать их сущность и назначение. Они наказывают общество.
Баронет приложил руку ко лбу, меж тем как мысли его двинулись дальше — от поступков к их последствиям.
«Самый прилежный наш ученик не узнает так много, как узнает добросовестный учитель», — гласила «Котомка пилигрима». И сэр Остин, стараясь приучить себя говорить о женщинах сдержанно, начинал понемногу заглядывать в то, как дело представляется другой стороне.
Хладнокровие завело разговор о любви с горячей кровью.
Холодная кровь рассуждала:
— Это чувство, предусмотренное природой, зрелый плод нашей живой сути.
Горячая кровь кипела:
— Это блаженство! Только ради этого мы и живем на свете!
Холодная кровь рассуждала:
— Это лихорадка; она испытывает нашу натуру и очень часто кончается для нас гибелью.
Горячая кровь кипела:
— Куда бы она ни вела, я все равно иду за нею.
Холодная кровь рассуждала:
— Это слово, которое мужчины и женщины употребляют, чтобы облагородить свою плотскую страсть.
Горячая кровь кипела:
— Это поклонение, это вера, это сама жизнь!
Так вот эти параллельные линии тянулись все дальше. Баронет стал говорить более прямо:
— Ты знаешь, как я тебя люблю, сын мой. Как далеко простирается эта любовь, ты знать не можешь; но ты должен помнить, что она очень глубока, и, право же, мне не хочется говорить об этом — только отец должен иногда домогаться благодарности, а ведь единственное подлинное ее выражение это нравственные устои его сына. Если для тебя моя любовь хоть что-нибудь значит или если ты отвечаешь на нее взаимностью, то напряги все свои силы, чтобы остаться таким, каким я тебя воспитал, и убереги себя от ловушек, которыми ты окружен. Когда-то уберечь тебя я мог своей волей. Теперь я над этим уже не властен. Помни, сын мой, как велика моя любовь к тебе. Боюсь, что у большинства отцов дело обстоит иначе, но для меня твое благополучие важнее всего на свете; все, что ты делаешь, глубоко меня затрагивает. Каждый твой шаг отзывается во мне: он приносит мне счастье или же повергает в горе. И многое, сын мой, меня разочаровало.
До сих пор все шло хорошо. Ричард любил отца, и даже теперь, в беспамятстве своей первой любви, он все равно не мог без волнения слушать то, что тот говорил.
57
Эта продолжаемая и далее (с. 198) метафора, характеризующая жестокость Ричарда, который в своей неумолимой свирепости подверг Бенсона более тяжелому наказанию, чем тот заслуживал, восходит к сюжетной коллизии комедии Шекспира «Венецианский купец».