Он протянул эскиз Рорку. На рисунке был изображён дом в виде силосной башни, в котором непостижимым образом проступали черты Парфенона, предельно упрощённого и будто страдающего дистрофией.
— Вот, — сказал Гордон Л. Прескотт, — это и есть оригинальность, новое в вечном. Старайтесь стремиться к чему-то подобному. Честно говоря, я не могу предсказать вам великое будущее. Будем откровенны. Я не хотел бы своим авторитетом порождать у вас иллюзии. Вам ещё многому надо учиться. Сейчас я не взялся бы гадать, какой у вас талант и как он может развиться в будущем. Но если вы будете упорно трудиться, возможно… Однако архитектура — тяжёлая профессия, и конкуренция в ней очень велика, очень… А теперь, с вашего позволения, меня ждут другие посетители…
Поздним октябрьским вечером Рорк возвращался домой. Кончался ещё один из вереницы дней, растянувшихся в месяцы. Он затруднился бы припомнить, что было с ним сегодня, с кем он встречался, в какой форме получил отказ. Все его силы сосредоточивались на тех нескольких минутах, когда он попадал в очередной кабинет. Это надо было сделать, а когда всё было позади, это его больше не касалось. Возвращаясь домой, он вновь обретал свободу.
Перед ним вытянулась длинная улица. Ряды домов, как высокие речные берега, сходились впереди так близко, что ему казалось, будто он может расправить руки и, ухватившись за шпили, раздвинуть дома. Он шёл стремительно; мостовая, словно трамплин, подбрасывала его вперёд на каждом шагу.
Он увидел освещённый бетонный треугольник, висящий в нескольких сотнях футов над землёй. Он не видел, что находилось ниже и служило треугольнику опорой, и поэтому мог представить себе всё что угодно, всё, что поместил бы туда сам. И внезапно он подумал, что сейчас, в этот самый момент, в глазах всего города, всех людей на земле, ему, Говарду Рорку, не суждено что-либо построить. Никогда — а ведь он ещё и не начал. Этому он мог противопоставить лишь непоколебимую внутреннюю уверенность, что строить он будет. Он пожал плечами. Всё, что происходит с ним в чужих кабинетах, лишь явления второго порядка, незначительные эпизоды на том пути, сути которого не дано ни понять, ни ощутить никому из хозяев этих кабинетов.
Он свернул в боковую улочку, ведущую к Ист-Ривер{41}. Далеко впереди красным пятном в тусклом сумраке горел одинокий светофор. Старые дома прижимались к земле, согнувшись под тяжестью неба. Улица была пуста; его шаги разносились гулким эхом. Он шёл с поднятым воротником, заложив руки в карманы. Когда он проходил мимо фонаря, из-под его каблуков вырастала тень и проносилась по стене длинной чёрной стрелой — так проносится по лобовому стеклу автомобиля стеклоочиститель.
IX
Джон Эрик Снайт просмотрел рисунки Рорка, отложил в сторону три из них, собрал в ровную стопку остальные, вновь просмотрел три отложенных, тремя резкими хлопками положил их один за другим поверх стопки и сказал:
— Сильно. Радикально, но сильно. Вечером что поделываете?
— А что? — спросил ошеломлённый Рорк.
— Вы свободны? Не возражаете начать прямо сейчас? Снимите пальто, пройдите в чертёжную, позаимствуйте у кого-нибудь инструмент и быстренько сообразите мне набросок универмага, который мы перестраиваем. Наскоро, в самых общих чертах, но чтобы завтра всё было у меня на столе. Допоздна поработать не против? Батареи работают, а я распоряжусь, чтобы Джо принёс вам чего-нибудь на ужин. Кофе хотите, виски или ещё чего? Только скажите Джо, он всё достанет. Так останетесь?
— Да, — не веря своим ушам, сказал Рорк. — Я всю ночь могу работать.
— Чудесно! Замечательно! Как раз камероновца мне и недоставало. Остальные у меня уже есть. Да, сколько вам у Франкона платили?
— Шестьдесят пять.
— Я не Гай-эпикуреец и такой роскоши позволить себе не могу. Максимум пятьдесят. Годится? Отлично. Приступайте. Я велю Биллингсу ввести вас в курс дела насчёт универмага. Я хочу чего-нибудь модернового. Понимаете? Современного, необычного, безумного, чтобы у всех глаза повылазили. Не сдерживайте себя. Валяйте во все тяжкие. Выкиньте любой номер, который придёт вам в голову, чем безумнее, тем лучше. Пошли!
Джон Эрик Снайт стремительно вскочил на ноги, широко распахнул дверь в гигантских размеров чертёжную, влетел туда, наткнулся на кульман, остановился и сказал полному мужчине с мрачным лунообразным лицом:
{41}
Ист-Ривер — река, отделяющая районы Нью-Йорка Манхэттен и Бронкс от Бруклина и Квинса.