Ничего иного Бауэр от пленных офицеров и не ждал. Зато сам он, несмотря на новые задачи, вставшие перед чехами в эти полные ожиданий дни, не забыл о задуманном концерте в городе. Ему было ясно: чтоб вся его работа не утратила смысла, концерт должен состояться как можно скорее, до того, как решатся дела на фронте, и до того, как разъедутся его музыканты.
Все эти соображения он выложил Шеметуну.
Шеметун же, который любил слушать бауэровских музыкантов через полузакрытые двери, — как приятное дополнение к послеобеденному отдыху и к чарам светлокудрой Елены Павловны, — постарался уклониться от прямого ответа:
— Вам с вашими дарованиями вообще следует остаться в России. Ну, на кой вам учительствовать? Да еще в деревне! С вашей-то музыкой? Еще бы к ней цыганочек, да вы б так распалили наших московских купчиков, что купались бы в сторублевках и шампанском… Вы — иностранный артист, вам только карман подставить, и рублики в него сами посыплются!
Однако Бауэр стоял на своем:
— Нам важно устроить концерт для пропаганды чешского братства… Лучше бы в пользу чешского войска. В других лагерях на Руси, где есть славяне, такие концерты давно устраивают… А можно и в пользу русского Красного Креста.
— Ишь ты, — смеялся Шеметун, — куда загнул! Красный Крест! Это мне с вами крест, да претяжелый. Вот бы сыграть в его пользу… Ха-ха-ха! Видали? И для этого он явился сюда из самой Германии?! Ну, ладно… ладно… Только старик ничего этого не позволит.
— Позволит, — спокойно и убежденно отвечал на это Бауэр. — Везде в России это дозволено.
И чтоб окончательно убедить Шеметуна, Бауэр сел и тотчас принялся сочинять ходатайство военному начальству. Оно гласило:
от пленных славян чешского происхождения, добровольно заявивших о своей готовности защищать славянскую Россию.
Нижеподписавшиеся осмеливаются покорнейше просить…
Смысл всего того, что далее написал Бауэр, сводился к тому, чтобы концерт разрешили еще до отъезда нижеподписавшихся добровольцев и что его следует понимать как способ выразить уважение пленных чехов великому русскому народу, а также как скромный вклад в борьбу за святую Русь и славянство.
Шеметун с трудом разобрал написанное, хотя почерк Бауэра, как всегда, был аккуратен. Бумагу он вернул со словами:
— Всех этих «борцов за славянство» и «Красные Кресты» я советую вычеркнуть. И без того слишком длинно. И вообще, по-моему, ни к чему. У вас уж до того славянский слог, что перестаешь понимать и свой родной язык. Напишите кратко, по-военному: такой-то покорнейше просит о том-то. А всю эту поэзию бросьте. Это, — засмеялся он, — для политических ораторов или для любовных письмишек. Ведь старик и от самой строгой «славянской прозы» полезет на стенку.
Но затем, покоренный настойчивостью Бауэра и его спокойной уверенностью, Шеметун подсел к нему и сам составил черновик ходатайства. Бауэр поблагодарил его и каллиграфическим почерком переписал. Подписался он как доверенное лицо Союза чехословацких обществ в России и послал бумагу с первой же почтой, отправляемой военному командованию.
74
В один декабрьский день газеты словно затаили дыхание и лишились голоса.
Что-то случилось.
Сдержанная напряженность и таинственность, сквозящие между строк, действовали куда сильнее, чем любые победные вопли в пору наступления. Ползли смутные слухи. Газеты переходили из рук в руки, и слухи тянулись за ними, как дым за факелом. Тайна, которую не решались выкрикнуть натужно-напряженные газеты, вспухала вокруг единственного четко отпечатанного слова:
УБИЙСТВО!
Убийство, убийство, убийство!
Слово, в иных условиях обычное, теперь будто придушенное своей невысказанной тревожностью, будоражило всю еле-еле приглаженную поверхность газетных сообщений. Вот так же подводный камень возмущает спокойное течение реки.
Где-то в высоких кругах кто-то кого-то убил.
Кого?
Царя?
Царицу?
Царевича?
Войну?
Ревизор Девиленев целый день терся в конторе около Шеметуна и, словно пьяный от наслаждения таинственностью, вслух плел различные комбинации, касающиеся «немки» на троне с ее Мясоедовыми [195].
Шеметун, смотревший на мир глазами сибиряка, допускал интриги только со стороны англичан.
— Кого убили?
В народе, разгоряченном любопытством и напряженностью, откуда-то с самого дна проклюнулось на свет:
M и р!
— Будет мир! — таинственно шептали шеметуновские ополченцы даже пленным.
195
Мясоедов С. Н. — жандармский полковник в отставке, состоявший одно время офицером для секретных поручений при военном министре генерале В. А. Сухомлинове. Во время войны находился в действующей армии. Был обвинен в шпионаже в пользу Германии и мародерстве. Приговорен к смертной казни и повешен в марте 1915 года. Вина Мясоедова, как показывают последние исследования, фактически не была доказана. Однако правящие круги России использовали «дело» Мясоедова, чтобы взвалить вину за поражения на фронтах на «немецких шпионов» и, пожертвовав Мясоедовым, успокоить возмущенное общественное мнение.