— Hab acht! — крикнул он Орбану прямо в лицо, завораживая дорогу. — Hab acht! — взревел он.
В тот же миг фуражка Орбана слетела к его ногам.
Никто не решился взять Орбана под защиту — потому что офицеры остановились. Орбан яростно рванулся к Гавлу, но вовремя сдержал себя и отошел, дрожа от бешенства.
А Гавел на завоеванной позиции горланил так, чтоб слышали офицеры:
— «Zachovej tě hospodyně» [127]. В другой раз будешь знать, что чешский офицер тоже офицер!
27
Иозеф Беранек бывал счастлив всякий раз, когда удавалось избежать драки, карточной игры, попойки и того, что серьезные люди называют политикой, Именно это и составляло весомое ядро его настороженного недоверия к Гавлу. Однако теперь симпатия его всей тяжестью своей перевалилась на сторону Гавла: он и сам был возмущен, став свидетелем непочтительности Орбана к офицерам.
Таким образом, чешская часть пленных единодушно сплотилась вокруг Гавла.
Правда, пока длилась ночь, все в коровнике дышало миром и покоем. Да и днем эта напряженность в убогой жизни пленных, пожалуй, рассеялась бы, как всегда, с ветром, гуляющим над мудро молчащей землей.
Однако ночью пошел дождь, и утром небо упорно сеяло влагу. Зелень на дворе и в полях потемнела, по стеблям и веткам скатывались капля за каплей и, отражая в себе черное небо, падали на раскисшую землю; над лугами вставали испарения. Пленных оставили запертыми в коровнике.
При других обстоятельствах в такой день пленные в лучшем случае, повернувшись спиною друг к другу, развешивали бы свои портянки да били бы вшей. Выходили бы только по крайней нужде и прели бы в липком и кислом смраде нестираных, несменяемых, промокших и пропотевших отрепьев.
Но сегодня с утра трухлявые стены коровника превратились как бы в стенки парового котла. Черная крыша, ощетинившая мокрый хребет свой на фоне мутного неба, свинцовою крышкой придавила напряженность.
Из всех возможных способов мести и расплаты, представления о которых всю ночь сжигали Орбана, он безрассудно выбрал самый неподходящий. Утром, по-военному подтянутый и официальный, явился он к унтер-офицеру Бауэру как к старшему по чину и, следовательно, начальствующему лицу, и ледяным тоном обвинил Гавла в грубом нарушении субординации, допущенном вчера. Орбан требовал составить акт на это происшествие.
Бауэр давно ненавидел этого вольноопределяющегося, высокомерного с ним оттого, что получил высшее образование. И Бауэр холодно возразил Орбану, что не собирается в служебном порядке вмешиваться в обыкновенную стычку невоспитанных людей.
— Тем более, — прибавил он, — что не назови я вашего поведения простой невоспитанностью, я был бы обязан составить акт и на вас за тот же проступок.
Люди, сгрудившиеся вокруг Бауэра и Орбана, приняли это со злорадной насмешкой.
После ухода Бауэра в коровнике в течение долгих часов назревало возмущение. То и дело прорывалось оно в резких вспышках словесной перепалки — по первому поводу, по всякой причине. Орбана грызла жестокая обида.
Обед еще усилил общую возбужденность. За время полевых работ на лагерном складе из-за халатности кладовщиков испортилась картошка и сушеная рыба. Картошка сгнила под черной шелухой, а жиденькая рыбная похлебка воняла так, что есть ее было невозможно. Это укрепило напор Орбановой партии и ослабило позиции партии Гавла. Впрочем, Гавел изобрел особый метод защиты. Он, как и все, называл похлебку помоями, только добавлял еще:
— Помои — в самый раз для швабов! — И, во главе справедливо негодующих товарищей своих, задирался: — С какой стати чеха заставляют жрать это свинское швабское пойло!
Орбановцы тотчас обернули остроту, назвав обед пойлом для русских и русофильских свиней.
К тому же они весьма эффектно напомнили о невыплаченном жалованье. И тут Бауэр попал под прямой обстрел — ведь это он наряжал пленных на работу, он вел запись рабочих дней и оплаты…
На чешском крыле тотчас поняли, на что направлена агитация относительно задержанных денег и от кого она исходит, — и постарались пресечь ее, как умели. Впрочем, без Бауэра им трудно было противостоять Орбану. Но их выручило упрямство, которым они, по крайней мере, дразнили противника.
127
«Храни тебя хозяйка» (насмешливо перефразированная строка из австро-венгерского гимна: вместо «Храни тебя господи» (Zachovej tě, Hospodine) — «Храни тебя хозяйка» (Zachovej tě, hospodyně).)